… бы мне хотелось на мгновение вынуть абсолютно все фразы из всех возможных контекстов, разорвать все соединяющие их связи, сломать все структуры и последовательности, оставив только искрящуюся переливающуюся яркую цветную мишуру огней, невообразимую и спонтанную, дать смыслу высвободиться из паутины слов, мелькнуть на мгновение в моменте слома, сверкнуть ускользающим светом где-то на периферии, скользнуть смутной тенью в глубине, проявиться догадкой, выступить неуловимой ранее возможностью, рыжей …
Просто сложно представить себе другую жизнь. Сложно увидеть то, чего у тебя ещё не было. Понять, что может быть иначе, что чувства могут быть совсем другими, мотивы другими, радость другой, счастье может быть другим. Ведь в твоём опыте нет их, есть только то, что есть. Всё остальное — это лишь теория, доверять которой у нас нет особенных причин. Знаешь, мне доводилось уже участвовать в спорах, где люди ожесточённо оспаривали то, что я видел своими глазами. Удивительно :)
… как ты выразился. Я допускаю, что Вальехо мог плакать, когда писал свои последние страницы. Или, если хочешь, Мачадо. Но их боль была их человечностью, они были открыты для боли, подвластны боли. Поверь мне, репортер, их последние страницы, наверное, были лучшими моментами в их жизни, потому что воплощали их личную боль в гистрионизм высшего класса, что является необходимой составляющей поэзии. И страдания их в тот момент были подстать страданиям звезды или бури. Худшее начиналось потом, когда они закрывали тетрадь и предавались личной скорби. На этот раз страдали они сами, страдали, как страдают собаки, как люди, сломленные судьбой. И поэзия, точно сломанная игрушка, уже ничем не могла им помочь до нового озарения, до новых мгновений счастья. — Наверное, так оно и есть,…
Океан упал в каплю, понимаешь? И капля вместила океан. Элементарно. Да ну всё просто же! Перестань хмурить лобик, а то морщинки появятся. Сама вредина!