Архив рубрики: голограффити

Опознание хвоста

Теперь я знаю, как обращаться с тобой, я научился. Как вести себя, когда ты снова разгораешься в небе, заливая всё пространство вокруг ослепительным сиянием. Что делать (или, скорее, чего не делать), когда ты вдруг снова расстворяешься без следа, словно разогнанный утренним ветром туман.

Отныне я умею жить без твоего света, не рваться к нему изо всех сил, могу просто смотреть и видеть, как он пронизывает и меняет всё, к чему прикасается, заменяя одни краски другими.

Меня перестали сбивать с толку твои проявления в великом множестве людей, потому как выяснилось, что тебя никогда не существовало в отдельности от меня. Я создавал и поддерживал тебя, запечатывая огромное количество энергии в сосуде столь причудливой формы.

Мне наконец открылось, что твоё появление — особая форма моего существования, подобная форме ключа, открывающего замок, и тождественной замку, открываемого ключём. Говоря техническим языком, это мама, нашедшая папу.

Поэтому я больше не заперт в тебе. Поэтому я не умираю, когда шестерёнки этого механизма перестают двигать друг дружку. Теперь я вижу в тебе энергию, которой ты и была изначально.

Ветер, который наполняет мои паруса.

Су ме ру

Сознание похоже на гору с великим множеством пещер. Попадая в пещеру, наша душа осматривает окружающее убранство и по нему вспоминает свою принадлежность к тому или иному типу существ. Увидев на стенах развешанные мечи, ружья и головы поверженных врагов, она вспоминает себя воином. Заметив заваленный бумагами стол, фолианты книг и бюст Спинозы — философом. Изображения обнажённой и совокупляющейся натуры — адептом страсти. Священные символы — духовником. Иногда пещеры раздельны, иногда пересекаются наподобие доисторической студии, порою же любая планировка отсутствует. Некоторые из них обжиты луше, иные совсем запущены и забыты. Есть и такие, посещать которые мы боимся.

Ещё сознание похоже на бескрайнее полотно, сотканное из множества отдельных паутин. В его границах заперто маленькое солнышко, подсвечивающее ту паутинку, в которой оно сейчас находится. Иногда отдельные участки ткани становятся требовательными, и тогда солнышко перескакивает туда. Каждая паутинка обладает собственным узором, который является символом; подсвеченный солнышком символ является активным. Солнышко может менять диаметр, сужая или расширяя область охвата от самых меньших соединительных ниточек самых меньших соединительных ниточек до полного объёма материи. Распахнувшись на полную, солнышко видит всё.

Сознание — это бескрайнее поле контекстов, раскинувшееся под небом узнавания облаков. Когда небо демонстрирует знак, связанный с ним контекст заполоняет весь мир, оставляя от прежнего лишь слабый запах.

Ghost on the move

Я шёл по бескрайней свалке.
Залитой лучами рассветного солнца.
За горизонтом виднелись силуты многоэтажек.
В которые мне очень было нужно попасть.
По дороге мне встретился человек.
Он возился со своей машиной.
Поприветствовал меня из вежливости.
Но я не обратил на него внимания.
Только покосился немного на радио.
Отчего-то проигрывавшее испанские новости.
Месье знает толк, подумалось мне.

Кажется, он что-то сказал в своё оправдание.
Но я не слышал.
Нужно было идти дальше.
Город приковал всё моё внимание.
Я развернулся, чтобы обогнуть холм.
Но почувствовал, что съезжаю.
Казалось, что просто скольжу
Скатываюсь по склону.
Но я не остановился.
Стало понятно, что я тону.
Когда я увидел вокруг себя стенки тоннеля
Я закричал.
Не от страха
Но чтобы подать знак тому пидорасу
С машиной.

Проснулся я от звука собственного голоса.
Активно мычащего в подушку.
Всё же, кричать с закрытым ртом
Определённо дурная затея.
Вот же хуйня
Подумалось мне
И я уснул дальше.
Чтобы увидеть сон
О котором вам не стану рассказывать.

Привет, я живой

Ты сидишь за столом, и лучи мягкого закатного солца освещают твоё лицо. Наконец-то наступила весна. По какой-то совершенно непонятной причине имено весной особенно хочется жить. Быть оптимистичным дураком, романтиком, выбраться из непробиваемого панциря цинизма и вдохнуть полной грудью свежий уличный воздух. Дать своим мечтам увлечь себя, устремиться вперёд, без оглядки, азартно, дерзко, смеясь над неудачами, побеждая одну за другой сложности, расти над собой, на одну, на две головы, всё выше и выше, к самому небу, к зажённым солнцем белым пушистым облакам.

Как хорошо быть живым, как хорошо жить, как хорошо просто быть. Пусть скажут — пафосно, пусть скривят саркастичные рты — чьи это проблемы? Похоронивший мечты не поймёт меня, он забыл, что значит наполняться этой энергией, что значит смеяться без причины и хранить улыбку в самом своём сердце.

Мне доступен этот мир, мне доступен мир внутренней красоты и совершенства, я чувствую себя здесь как дома. Я хочу поделиться.

Икебана в грот

Проблема, как мне видится, в следующем. Всё это время я привык существовать в качестве реакции на разрозненные выпады среды, поэтому в отсутствии этих выпадов я перестаю существовать. Когда голова пустеет от чужих голосов, когда парус перестаёт раздуваться залётными ветрами, я начинаю дрейфовать, на моих просторах устанавливается штиль, и дух мой мерно посапывает над водою.

Я привык ориентироваться на голоса извне, мои собственные слова всегда существовали лишь в качестве украшения того, что прилетело. А самым сокровенным и потаённым желанием было единственное «отъебитесь». Но сейчас мне этого недостаточно. Я расту, набираюсь сил, крепчаю, и не могу быть просто удобной проекцией чужих ожиданий. Мой вес увеличивается, моя вселенная обзаводится собственной гравитацией. Мне нужен свой голос.

Тяжело возвращаться из небытия. Тяжело выбрать подходящие слова. Тяжело создавать свою историю. Подобрать удобные ноги и опустить их на нужную тропинку. Тяжело понимать, чему радоваться, а чему — огорчаться. Когда пришпорить, а когда снова развоплотиться, чтобы выскочить из смертельной хватки привычки.

Сложно быть собой, понимая условность и зыбкость этой конструкции. Быть садом-садовником, гордом-архитектором, картиной-художником, программой-программистом.

Но деваться уже некуда.
Не быть уже не получится.
Остаётся лишь идти и учиться
по ходу пути.

Люби меня

Это лицо. Я могу рассмотреть его. Мне всё лучше и лучше удаётся удерживать образы, возникающие в моём сознании. Теперь я могу смотреть, теперь я могу видеть. Мне не страшно. Меня больше не складывает пополам, когда звучащая в плеере мелодия плавно разворачивает меня так, что лицо сияет прямо надо мной, как огромное солнце. Наверное я стал сильнее. Мой дух по-прежнему захватывает чувством бескрайней, бесконечно печальной красоты, когда лучи этого сияния пронзают моё невидимое тело, но я не закрываю глаза. Я вижу всё, что происходит снаружи, я вижу всё, что происходит внутри, я вижу всё предельно отчётливо и могу не вмешиваться, наблюдая.

Я знаю, что это важно. Мне неизвестно, какой женщине принадлежит это лицо. Я лишь чувствую, что она как-то связана с моей непрекращающейся тоской, с моим непрерывным отчаянием, с ощущением постоянной потерянности, заброшенности, изолированности от внешнего мира. Сейчас я не задаю вопросов — все их можно будет задать себе позже — сейчас я просто смотрю на то, как сияет её лицо, и как вспыхивает во мне ответное чувство восхищения и желания раствориться навсегда в этом белоснежном свете.

Это похоже на бессловесный разговор. Кажется, что ничего не происходит, но внутри что-то начинает таять, и то, что высвобождается, несёт смысл. Где ты была? Почему ты оставила меня? Я не кричу, не требую, скорее говорю с укоризной. Зачем ты ушла? Мне же было так холодно без тебя. Почему тебя не было рядом, когда ты была мне так нужна? Ведь я чуть не умер тогда, сжавшись в кричащий от боли комок на кровати в чужой стране. Ты была так нужна мне, когда я лежал в полной тьме, брошеный и предельно одинокий. А те две недели в больнице без тебя превратились в целую вечность. Если бы ты хоть изредка держала меня за руку, быть может, мне было бы не так страшно идти по миру. Будь ты рядом, не было бы ни змей, ни кошмаров, ни безумно скучных обыденных снов. Почему, почему, ну почему тебя не было со мной?

Но все мои вопросы тают, исчезают, омываемые твоим свечением. Твои губы едва заметно улыбаются, и я улыбаюсь в ответ.

Что было, то было. Что прожито, то прожито. Я рад, что нашёл тебя.

Оттдаться красоте

Понимаешь... Я хочу сделать в жизни что-то хорошее, что-то невероятно красивое, искреннее, настоящее. Знаешь, мне кажется, что эти мои приступы... Эти болезненно острые переживания захватывающей неземной красоты — это и есть дар, который я несу в этот мир. Говорят, что дар, будучи отвергнут, превращается в проклятие... Я думаю, это правда. Стать проводником этого чувства сложно, не стать — смертельно. А я, кажется, хочу жить.

Всем лучиков, я проставляю!

Нет, ну до чего же удивительно! Как легко может, оказывается, одно состояние смениться совершенно противоположным. Вообще, я доволен как слон, ибо во-первых мне просто очень приятно (я жмурюсь, щурюсь и мрмрмр), а во-вторых — у меня получилось! Я искал, я заметил, я увидел, я не отвлёкся, не отринул, разрешил, принял — и всё это совершенно самостоятельно, как большой и взрослый, без подсказок и чьих бы то ни было наставлений. Более того, сейчас мне удаётся не расплескать свою радость, не распылить, не сорваться на привычный страх, не начать рефлексировать, встречая случайных прохожих, не испытывать чувства вины за своё собственное беспричинное счастье, спокойно принимая тот факт, что знать им о нём совершенно не обязательно. Мне до того хорошо, как будто я на самом деле влюблён, но особенность ситуации именно в чистоте эксперимента — ну просто же нет никого! Знаю, завтра на небе снова появятся облака, поэтому оставлю себе небольшую подсказку на будущее: печальная красота. Океан, вселенная светлой, печальной, пронзительной красоты. Их не надо бояться, их не надо отталкивать, не надо их отвергать. Потому что это и есть ты. Это и есть твоё плавание.

Мррррр.

Кайя

Сегодня я вдруг осознал, что уже давно держу в руках ключи от одного из чистых измерений. Осторожно коснулся их в своём сознании, и... Будто бы в подтверждение мне стало так хорошо и легко, что удержать возникшие на пустом, казалось бы, месте эмоции стоило больших усилий. Сразу же вспомнились и другие моменты переживания этой чистой, свежей радости, словно звёзды в ночном небе, объединяющиеся в подобие млечного пути.

Пути
к самому
себе.

С любовью, Жак-Ив

Я — дитя глубины. Как так получилось, не знаю. Быть может, с рождения, быть может, с детства, но так было всегда, сколько я себя помню. Мой мир залегал в непреодолимом удалении от всего, что творилось вовне. Свет наружного мира здесь настолько тускл, что его можно ненароком спутать с предрассветным видением. Здесь нет привычных вам звуков, есть только редкие раскатистые призывные песни неведомых глубоководных существ. Я вырос в этих местах, привык к ним, и они сделались для меня родными. Мой мир — атмосферы давления и чутьё вместо зрения. Мой мир — черпанье жабрами вместо вдохов, ультразвуковые призывы вместо голоса.

Мой мир — это видения безумной красоты, способные жестоко ранить своим невыносимым, недосягаемым совершенством. Боже, сколько лет они терзали меня своими несбыточными обещаниями, всякий раз заставляя безмолвно выть, страстно желая, чтобы толща воды на этот раз победила мою оболочку.

Потом я вспомнил, как они появились. Было темно. Было ненормально темно. Было слишком темно. Было черно. И среди этой черноты раздавался непрекращающийся стон, бесконечный, и от того неразличимый, казавшийся принадлежностью этой тьмы. Этот стон был отчаянной просьбой, мольбой о существовании, прошением милости, воззванием, криком, требованием.

Тогда-то глубина и начала распадаться на эти видения. Тогда появилась красота. Тогда появилось движение. Тогда появился я. Появился я, стремящяйся добраться до этих видений. Появился я, страдающий от их недостижимости.

А потом я устал. Потом я устал настолько, что, повинуясь мимолётному импульсу, изо всех сил рванул вниз. Ещё глубже. Ещё дальше от света. Ещё ближе к непроницаемой тени. Вложив всё своё отчаяние, разочарование и боль всех утрат, всех возможных предательств, обманов и ран. Задыхаясь от возрастающего давления и ужаса предстоящей гибели, перемешанных с чувством злорадного удовлетворения — наконец-то я покончу с этой пыткой раз и навсегда.

Но глубина — довольно странное место. Здесь всё устроено немного не так, как вы это, скорее всего, себе представляете. Горы бездны растут вниз, и именно поэтому я неожиданно для себя взошёл на вершину.

Сейчас я стою наверху, осматриваюсь вокруг и вижу всё. Я вижу того, кто создавал эти видения для меня, я вижу путь, которым они меня провели, я вижу себя, я вижу весь океан. Ни одна капля не падала в океан. Ни один океан не падал в каплю. Теперь, когда мои видения отступают, я снова плачу. Я прощаюсь с ними и оплакиваю их. Так расставаться привычнее, да и мне нужно немного времени. Небольшая передышка для того, чтобы понять, как дальше жить на вершине.

Когда ты проснёшься

Ты спишь, девочка моя, спишь, уютно завернувшись в одеяльный конвертик и закрыв свои огромные, удивительной красоты глаза. Ты спишь, а я всё ещё не сплю. Завтра понедельник, начинается новая беспокойная неделя, начинается с ранней встречи, на которую я гарантированно приду не выспавшийся и заранее уставший, как это часто случается в последнее время. Мне не спится, что-то внутри меня начинает беспокойно ворочаться, недовольно вздыхать и сопротивляться неизбежному завершению времени, в которое можно было успеть, но опять не успелось, можно было начать, но опять отложилось до лучших, безусловно, несомненно, очевидно более лучших времён. Заканчивается очередной раунд этого бесконечного поединка, арбитр называет результаты и тренер недовольно отчитывает тебя за промахи, пока секунданты пытаются привести тебя в чувство, обмахивая тебя полотенцем и поливая водой твою голову. Скоро начнётся новый раунд, и нужно быть готовым, но голова гудит, как пчелиный улей, ноги тяжёлые, словно камни, дыхание сбито и глаза слезятся от пота.

Впрочем, всё это происходит у меня внутри, все эти баталии, взятие очередной высоты или же тактические промахи и ляпы. Никто не видит этого со стороны, и даже прислонив ухо к моей голове, ты вряд ли услышишь рёв происходящих там революций и гремящих ураганов и смерчей. Удивительно, что при всём при этом я успокаиваю тебя. Тебе спокойно со мной, ты можешь прильнуть ко мне и уснуть на моём плече, и тебе нисколько не мешает весь этот тарарам, происходящей за этой тонкой перегородкой.

Иногда, впрочем, я успокиваю и себя самого, более того, это получается всё чаще, что определённо радует меня и внушает некоторый оптимизм. Вообще говоря, многие из природных аномалий, происходящих сейчас в моём мире, вызваны именно вмешательством в его экологию. Научившись вызывать проливные дожди, я начинаю тушить свои степные пожары, и поэтому пар, поэтому треск, поэтому гроза и торнадо. Но раз за разом проливаясь потоком на свои язвы, я начинаю замечать, как они затягиваются, и на месте обожённых пропалин появляется молодая свежая зелень. «Через час на ней цветы и трава», именно так всё и происходит. Но горит ещё много, горит ещё сильно, дождей пока на всё не хватает...

Но ты спишь, и внутри тебя сменяются свои времена года, хозяйничают твои собственные муссоны и бризы, свои засухи и свои наводнения. Ты спишь, и, быть может, ты видишь сон, может быть похожий на тот, что мне так понравился. В том сне ты вошла в землю, полную храмов и статуй Будды, вошла и с интересом стала осматриваться вокруг. От одного твоего рассказа об этом сне мне становится спокойно и хорошо. Мне он кажется совсем не случайным, как и не кажется случайной наша с тобой встреча. Не знаю, снится ли тебе сейчас что-то подобное, не знаю, снится ли тебе сейчас что-то вообще. Быть может, я спрошу тебя об этом завтра.

Когда ты проснёшься.

What was the sky LIKE when you were young?

Я не хочу веселиться на новый год. Мне не хочется никакой особенной радости. Мне не хочется безудержного веселья. Сюрпризов. Неожиданностей. Удивительных ощущений. Я хочу, чтобы меня отпустило это щемящее чувство ожидания никогда не сбывающегося чуда, принуждения себя к этому переживанию и той боли, которое раз за разом вызывает разочарование. Я не хочу играть никакой роли, не хочу никому подыгрывать, опасаться нарушить негласный договор о поддержании этой иллюзии свершающегося самого по себе волшебства. Я знаю, что такое чудо, и самая его суть несовместима со словом «ждать». Я хочу продлить чувство спокойной уравновешенности, свежести и ясности и позволить всему происходящему купаться в его прозрачной чистоте и освобождающей бесконечности. Я хочу, чтобы всё, к чему до сих пор прилипает моё сознание отпустило меня, оставив место для реализации своих собственных желаний. Пусть же всё происходящее произойдёт в пространстве чистого осознавания и ясного света, пусть хватит сил отвязываться и возвращаться в его всепроникающее всеобъемлющее всевмещающее всеничего. Пусть хватает сил оставаться больше своих желаний, видеть их причины и следствия, позволять себе идти по своему собственному пути и развязать наконец этот узел страдания у самого себя и, по возможности, помочь другим чувствующим существам. Пусть небо никогда не принимает себя за облака, дым и туман, оставаясь соединяющим всё на свете вместилищем и домом всего, что когда-либо происходило, происходит или же только собирается произойти. Пусть не затмевается никогда чувство соединённости и сострадания всем живым существам, не сужается до реакции на сиюминутную манифестацию сформировавшегося в бесконечном стремлении жить и выжить конкретного сознания, пусть же получится видеть всё многообразие мира в его великом, ничем не ограниченном свечении совершенства. Пусть же получается, овлёкшись, без промедления находить обратную дорогу к тому, что всегда было, есть и будет рядом. Тому, что любит, сострадает, понимает, обнимает и позволяет случиться всему, что бы ни оказалось в пространстве его всезаполняющего сияния.

Немного волшебства

До чего удивительный получился день. Несмотря на то, что с утра он явно не задался (еле продрал глаза опоздал на собственный митинг, не принёс с собой нужную распечатку, да и в целом чувствовал себя неважно), потом дела стали стремительно улучшаться. Прежде всего я ретировался домой, решив не проявлять чудеса стойкости перед лицом неизвестно чего, взял такси и прикатил прямиком домой. Повалялся, с удовольствием принял гуманитарную помощь страждущим от мамы, поел вкуснющего супчика и не менее волшебной картошки, снова свалился в пледа и подушки, изредка просыпался и шарил пальцами по айпаду, проверяя всевозможные вредные социальные сети, запостил гениальное в фейсбук, удивил своими философскими выкладками седого дядечку, выразил своё 'like' всевозможным пришедшим на ум местам и человекам, процитировал Ницше, получил ответы, снова спал, снова просыпался, из скайпа дышало заботой нежное и трепетное существо, оберегая мой сон и всякий раз встречая моё беспокойное пробуждение добротой и лаской, снова дрёма, дрёма, телевизор, mezzo, современный балет, чуть более традиционный балет, а потом, на сладкое — фламенко, попарить ноги, снова плед, подушки, дрёма, релакс и чиллаут. Боже, когда же я научусь наконец ни в чём себе не отказывать? :)

Своё

Самое клёвое в фотошколе (по крайней мере на данный момент) — это то, что она заново выдаёт мне разрешение снимать то, что я хочу, не циклясь на каких-то идеях и правилах, шаблонах и стереотипах. Наоборот, раз за разом нас знакомят с авторами, чьё творчество изрядно из этих шаблонов выбивается, и нет для меня дороже зрелища, чем наблюдать за тем, как мой коллега неофит пытается совершить над подобным произведением насилие и всё-таки втиснуть его в рамки своих ограниченных представлений о фото и искусстве в целом. Момент, когда попытки эти в конечном итоге проваливаются, и сопутствующие ему ощущения растерянности и неуверенности приходят на смену непоколебимой уверенности того, как «должно быть», и являет собой проблеск того самого Просветления, о котором так много говорили в своё время дзен-большевики. Тогда-то и выглядывает наружу робкое Живое, с любопытством осматривая это нечто, перед чем оказалось бессильным обожествлённое Рациональное и Привычное. Тогда-то, по сути, и закладывается основа для дальнейшего очищения от всего этого мусора, от всех этих «должно» и «правильно», «надо» и «следует», открывая дорогу собственному Хочу и Чувствую, подлинному искренному творчеству и САМОвыражению.

Rich Visuals

Ехал из фотошколы, в дороге наслаждаясь богатыми внутренними визуалами, многократно усиленными постоянными визулизациями на внутренних объектах. Что-то внутри шевелилось, легко и спокойно разворачиваясь и проявляясь, делая видимым малейшие движения мысленного и чувственного. Это были самые разные картины и образы: от кота Леопольда, залипшего на подметании пола на фоне ядрёно-оранжевого неба с драматическим рисунком облаков, до гигантских газовых светильников и удивительной чистоты синего пламени, ниточками разрядов сплетающихся в сердцевине этого непонятного устройства. Были и бесчисленные клацающие механическими зубами угрожающие маски, и игры с ощущениями тонкости, масштаба и значимости. Были и попытки вмешательства со стороны рассудка, было и освобождение. На какой-то момент удалось даже ощутить то самое, что оживилось вдруг и пришло в движение, давая по ходу дела такое занятное наполнение. Иногда начинались шутки — например, после пронёсшейся внутри фразы про «кажется, я залип», тут же развернулась соответствующая ситуации анимированная гифка, вызвавшая немедленное побуждение искренне рассмеяться.

Очевидно, что мои способности к визуализации высоки. Будь я практиком Ваджраяны, вместо этих картинок были бы тантрические божества и мандалы вселенной, сливаясь с которыми, обреталось бы измерение того или иного измерения чистоты. Но пока что я просто удивляюсь тому, насколько малу помалу прочищается внутреннее пространство, делая заметным всё более и более тонкое, неуловимое.

Ну и радуюсь немалой экономии на веществах.

Я люблю

Я люблю говорить.

Люблю говорить, когда меня слушают. Люблю рассказывать то, что меня интересует и видеть, что это интересно моему собеседнику. Люблю видеть раздумья, которые вызывают мои слова. Люблю контакт, возникающий при доверительном общении, когда нет сопротивления, когда есть обмен чем-то большим, чем просто слова. Я люблю говорить о сознании, о буддизме, об искусстве, о фото. К сожалению, в моём окружении находится очень мало людей, которых эти темы не задевают и не заставляют защищаться в той или иной степени.

Я много знаю. Мне есть чем поделиться. Мне хочется об этом рассказывать.

Когда моя информация заставляет собеседника защищаться, я закрываюсь сам и не ищу (пока) обходных путей. Когда на меня нападают, я всё ещё начинаю атаковать в ответ. Хотя, впрочем, такое случается всё реже и реже. Всё чаще и чаще выходит так, что люди отрицают мой непосредственный опыт, спорить же в этих случаях не имеет смысла — привязанность человека к своему мнению в такой ситуации, очевидно, слишком велика. Впрочем, иногда я даю себе волю и сознательно выпускаю джина из бутылки, щёлкая по носу особо борзых атакующих, пытающихся подслить накопившийся негатив на моей территории. Пусть держат свой яд при себе, во мне своей отравы достаточно.

Я учусь говорить, учусь устанавливать границы и пределы дозволенного.

Я люблю говорить, люблю, как начинает звучать мой голос во время расслабленно-искренних бесед. Он становится глубоким, бархатистым, поднимается откуда-то из глубины, приятно вибрируя в лёгких и глотке, речь проявляется совершенно естественно, течёт гладко и без запинок. Смех тоже преображается и срывается совершенно естественно, без какого-либо сдерживания и подавления. До чего же редки пока такие моменты, но мне думается, что это и есть первые всходы моей такой долгой пашни.

Мне нравится ощущение счастья от глубокого до интимности душевного контакта.

Люди иногда говорят мне, что мой голос обладает какой-то чарующей силой, звучит приятно и расслабляюще, создавая успокаивающую, порою даже сказочную атмосферу. Я могу усыплять, могу примирять, могу приносить облегчение.

Мне нравится, когда так происходит.

Я люблю делиться своими мыслями, выписывать рождающиеся в глубине образы, облекать их в ту или иную форму, люблю ощущение красоты, чистоты и воодушевления, которыми зачастую сопровождается этот процесс. Но мне всё ещё тяжело ложиться под эту штангу.

Наверное, нужно начать с веса поменьше.

Я люблю видеть, что движения моей души распознаются и считываются другими. Я люблю ощущать себя частью бесконечного стремления к совершенству и счастью, люблю осознавать переплетение связей, причин, следствий, обстоятельств, решений и судеб. Меня завораживает картина этого непрерывного процесса, не прекращающегося ни на минуту создания самой изысканной и совершенной ткани —
Ткани Самой Вселенной.

Пока без имени

Снова мигрени, как в детстве, как в школе. Дневник с обзором недели и частоколы «н» на уроках. Ты почему такой зелёный? Голова болит. Выпей таблетку, дать тебе аспирин? Аспирин не помогает, немного легче от анальгина. Может, сходишь к врачу? Ай... Сколько раз уже было. Давление, пульс, температура. Направление в диагностический. Машина, пытающаяся тебя напугать в комнате с плотными шторами. Все показатели в норме, немного затруднён отток крови в головном мозге. Нет, это часто бывает у подростков. Мигрени вообще характерны для этого возраста. Тогда иди домой, чего ты будешь мучиться? (Какое мучиться, это ведь не математика). Да, наверное стоит. Вечно догоняющие машины за стеклом на задней площадке. Капли на окнах. Что с тобой? Что? Тебе плохо? Да нет, всё в порядке. Ты весь в испарине. Правда? Так, немного голова болит. Может, выпей таблетку? Ай... Знаешь, мне сестра посоветовала новое средство, она медик. Хорошо в лекарствах разбирается. Мне помогает при месячных. Может, ты всё-таки попробуешь? Ладно, давай...

Когда проходит боль, ты словно рождаешься заново. Можно снова свободно дышать, можно ни о чём не думать, можно просто быть, просто реагировать. Не улыбаться, не любезничать. Быть хмурым и неприветливым. Нет сил адаптироваться, подстраиваться. Уклоняться. Смягчать. Такая редкая привилегия. Барская индульгенция. Можно быть рассеянным и сонливым. Можно ясно увидеть своё положение. Иногда получается сделать шаг. На сомнение просто нет сил. На страх не осталось ресурсов. Всё это рассасывается вместе с болью. До нового утра...

Значит, я снова рядом, я снова вижу нечто, снова ищу его глаза. И снова яростный ветер в лицо, снова клубы песка, обжигающее дыхание, сменяющееся леденящим холодом. Сколько спец-эффектов! Так много чести, я польщён. Какая неистовость! Какой апломб! Браво, браво. Действительно, можно испугаться. Так и запишем в дневнике — сегодня при-сут-ство-вал.

Классики

Нарисованные мелом на асфальте клетки — ещё не игра. Нужны как минимум двое, знающих правила. По сути, в физическом мире игры не существует, она есть только в уме. В одном уме, в другом уме, в третьем. Если там правил нет, происходящее кажется диким и неестественным. Двое прыгают из одной клетки в другую, потом чему-то радуются, от чего-то огорчаются. Раз клетка, два клетка, три клетка. Обрадовался, огорчился. Двое прыгающих психов со стороны, логичные и азартные игроки изнутри.

Успешные бизнесмены.
Примерные родители.
Секс-гиганты.
Освободители планеты.
Улучшатели мира.
Защитники обездоленных.
Политики.
Эскаписты.
Нон-конформисты.
Религиозные деятели.
Да хрен знает кто ещё.

Все прыгают и прыгают.
До самой смерти.

Огненной девочке

А ещё хочу поздравить с этим прекрасным весенним праздником одну единственную и неповторимую девушку, которая не перестаёт меня удивлять и порою даже озадачивать. Девушке необычайной, особенной красоты и обладающей поразительной жизнерадостностью и глубокой внутренней силой, которая заставляет её мерцать тем самым светом, который невольно испускают все драгоценности этого мира.

Пусть всегда течёт этот свет, пусть становится всё сильнее и увереннее, продолжая освещать твой путь и манить к себе самых взыскательных искателей. Пусть всё сбывается и будет сила и мудрость радоваться этому. Ты — украшение мира, и я искренне желаю тебе найти своё место в его короне.

Целую тебя,
Твой К.

Сказка

Однажды волшебница влюбилась. Как-то вот не досмотрела и... На тебе. Вздыхания на подоконнике, томные вечера, лирические письма. Ах! Но потом, — ведь надо же такому случиться, — её избранник умер. Ох, что тогда было!.. Как?! Не может быть! Такого просто не бывает с волшебницами! Почему сейчас?! Почему он?! Почему со мной?! Совсем заболела волшебница... Ходила из угла в угол, ломая руки и рыдая навзрыд, пока хватало слёз. А потом просто сидела и жгла волшебные свечи, вспоминая лицо любимого. И становилось ей от этого всё тоскливее и тоскливее, а образ виделся всё прекраснее и прекраснее. Невыносимо было смотреть на эти видения, и тогда она вскакивала, начинала метаться по комнате, швырять вещи и крушить всё, что попадалось на её пути. Снова успокаивалась и маячила неслышной тенью по коридорам, или же сидела, сгорбившись, на какой-нибудь ступеньке.

Как-то раз, в один из очередных приступов, в полном и абсолютном беспамятстве забрела волшебница в сферу выполнения желаний. И ничего не было в её душе, кроме этого бесконечно, невыносимо прекрасного образа и жажды его. Растворилась тогда волшебница и больше никогда не появлялась в этом свете. А где-то в мире в это время родился прекрасный человек-цветок, которому ничего кроме него самого на всём белом свете было не нужно.