— Я тоже ужасно любил аквариумы, — сказал Грегоровиус, пускаясь в воспоминания. — И вся любовь прошла, когда начал заниматься свойственными моему полу делами. Это было в Дубровнике, в публичном доме, меня отвел туда матрос-датчанин, тогдашний любовник моей матери, той, что из Одессы. В ногах постели стоял чудесный аквариум, и сама постель с небесно-голубым в разводах покрывалом тоже напоминала аквариум, рыжая толстуха аккуратно откинула покрывало, прежде чем схватить меня, как кролика, за уши. Вы не представляете, Лусиа, как было страшно, как все это было ужасно. Мы лежали на спине, рядом, она меня ласкала совершенно автоматически, меня бил озноб, а она рассказывала о чем придется: о драке, которая только что случилась в баре, о бурях, какие бывают в марте… А рыбы сновали туда-сюда, туда-сюда,…
Эх, здорово потанцевалось! Второе занятие после значительного пропуска — и ничего, успеваем. Местами ещё сбиваемся, доучиваться приходится на ходу. Но всё получается. Во многом благодаря моей замечательной партнёрше (помахал ручкой annouschka). В голове засела мелодия танго. Поделился бы, но не могу найти. Не знаю названия. (Уходит, танцуя с воображаемой партнёршей, напевая: «Пам, па-па-па `пам, па-па-па пам`, па-па-па `пам, па-па-па-па-па-па-пам, lo-o-only nights…»)
Бродить по крышам. Одна из самых запретных вещей детства. Ржавые двери. Закопченные потолки. Таинственно гудящая шахта лифта. Чёрный, просмоленный рубероид под ногами. Ветер в волосах, и хочется пригнуться. Ржавое ограждение из арматуры. С замиранием сердца заглянуть за край… Гуляя по Ляйдену, набрёл на замечательное место. Небольшая круговая башня, по всей видимости охранная. С которой открывается замечательнейший вид на город. И его крыши.