Архив рубрики: дневник писателя

Че ге бу

Однажды мне приснилась буддийская революция. Я стоял на типичной западноевропейской улице, и на всех экранах в витринах и рекламных табло виднелись исключительно суровые бритые сосредоточенные рожи, и от их раскатистого «ом» сотрясалась земля. Было понятно, что конец близок и неминуем.

Другой раз мне приснилась гора, и в этом сне я чётко знал, что гора — это символ духовного пути. На переднем плане стоял мужик, отчего-то с верблюдом, и я знал, что это — приглашение отправиться в путь. Забавной деталью было наличие еле слышного постороннего шума — такой записывает цифровая камера во время съёмки ролика. Маленькие, едва заметные фрагменты окружающего мира.

Волнуюсь. Отбываю на трёхдневный дзэнкай (младший брат более жёсткой практики сессин) с достаточно суровыми требованиями к дисциплине и приличной нагрузкой. Практика дзадзен достаточно депривационна сама по себе, это очень серьёзное вмешательство в систему ума. Уже после полутора-часовой практики я не всегда уверен в том, что я — это я. Чего ожидать от двух дней предельного погружения — я не знаю.

Вот и увидим.
В любом случае, получить передачу от признанного мастера традиции — редкая удача.

Срез

Последние дни я чувствую себя отвратительно. Меня снова накрывает волной тяжёлых переживаний, и сделать с этим ничего не выходит. Иногда опускаются руки. Кажется, что я так много уже сделал, могло бы уже и попустить немного, но какое там. Невольно начинаешь думать, что, вполне вероятно, от этих терзаний мне не удастся избавиться никогда. Что они будут приходить непрошеными гостями и мучить, жечь меня изнутри. Это даже не мысли. Нет. Иногда голова моя абсолютно пуста, но я всё равно вижу этот пожар внутри себя.

Это больно, это очень больно, и совершенно некому пожаловаться. Нет смысла жаловаться. Никто не может унять это пламя. Разве что немного утихнуть на какое-то время...

Что-то происходит со мной. Мне кажется, я теряю очередную порцию своих иллюзий, и пока совершенно непонятно, что мне остаётся взамен. Иллюзии разные, всех мастей и масштабов, от твёрдой, доходящей до абсурда уверенности в своей уникальности (никто не может прочитать такой объём, а я обязательно смогу), до полной иллюзорности всех без исключения своих мотивирующих сил. И я плачу о них. Такие красивые образы, такие заряженные картинки, но увы — абсолютно недостижимые, нереальные, фантастические, никак не связанные с тем, что в действительности происходит вокруг меня.

Тогда, после двойной своей потери, я извивался от боли, потому что казалось, что у меня разом отняли половину тела. Сейчас, как ни казалось бы странным, я ощущаю нечто очень похожее. Какая-то иная часть меня погибает сейчас под натиском неопровержимого знания.

Я не уникален. Не богоизбран. Моя личность — случайное перемножение реакций на внешние силы. Не имеет никакого значения то, что я люблю или ненавижу. Будь у меня другая история, был бы и другой набор предпочтений. К примеру, я выбираю женщин либо схожих, либо антагоничных образу моей матери. Ох, понимать это очень неприятно, но со временем правда становится всё очевиднее, и всё сложнее становится её игнорировать. Чего же стоит тогда моя любовь? Упади костяшки судьбы немного иначе, изменилась бы и вся моя картина мира.

Я привык думать, что за всем стоит какой-то абсолютный смысл, что моё хочу имеет под собой незыблемую почву «так надо», фундамент «иначе и быть не может». Но он рухнул. И мне больно. Мне страшно. И я не знаю, как жить дальше. Не понимаю, зачем делал то, что делал. Я не могу опереться на свои желания. Я не доверяю своему разуму. Моя голова — всего лишь лототрон, ещё один способ матушки природы получить псевдослучайное число для своих натуралистических опытов.

Однако не всё так плохо. В действительности, все эти переживания уже утратили статус терминальных. Я знаю, что я жив, и я знаю, что могу продолжать жить дальше. Более того, я могу даже получать по ходу некоторое удовольствие, пусть и совершенно иных вещей, нежели мне казалось необходимым ранее.

Мне кажется, что концепция Добренькой Вселенной дала человеку больше боли, нежели счастья. Это ещё одно неприятное открытие, сделанное мной в последнее время. Вселенная не добра к человеку. Нет. Скорее наоборот. Человек живёт во вселенной на птичьих правах, и в любой момент может потерять всё, что имеет. Ирония заключается в том, что только понимая это, приняв факт своей хрупкости и незначительности, можно по-настоящему увидеть и полюбить жизнь. Только поняв, действительно осознав факт незначительности человеческого бытия, можно перестать ныть о недополученном, плакать о несправедливости.

Очнись, человече, ты живёшь на крупичке космического мусора со статистически невероятным совпадением параметров окружающей среды, за пределами которой ты мёртв. Да и на своей пылинке ты ежедневно рискуешь отбросить коньки. И ты всё ещё стонешь о некой высшей справедливости?

Быть живым — значит бороться за жизнь.
Прими это.

Хочешь, я расскажу тебе сказку?

На вчерашней йоге довелось выводить людей из шавасаны вместо отсутствующей гуру, так девочки хором признались, что не возражали бы, если бы их таким голосом будили каждое утро. Когда я расслаблен, когда я чувствую себя в безопасности, мой голос действительно приобретает значительную глубину и окраску. Некоторая же ирония заключается в том, что процесс знакомства для меня — это стресс, поэтому подобные мои качества в нём редко удаётся обнаружить. Вот и выходит, что выгодные стороны своей личности, которые повышают мою ценность, я прячу, защитные же механизмы демонстрирую в полный рост.

Говорят, есть какие-то мифические мудрые женщины, способные прозреть сквозь подобные неувязки, но я на это особенно не расчитываю. Мой собственный опыт пока не располагает к особенному оптимизму. Женщины любят поговорить о проницательности, это так, особенно те из них, которые занимаются духовными практиками. Однако их оценки всегда чудовищно расходились с реальностью. Так, некоторые особо просветлённые особы видели во мне бабника тогда, когда я ни разу не изменил ни одной женщине. Они же видели во мне человека крайне непостоянного, хотя на деле я всегда был чудовищным однолюбом (с чем по мере сил и боролся впоследствии). Очевидно, что духовные практики сами по себе ещё не дают гарантий от оголтелого проецирования, несмотря на утверждения о полном избавлении от эго иных адептов.

Я же стараюсь реальность не игнорировать, и потому расчитываю больше на свои силы. Чтобы более успешно завязывать отношения, мне нужно перестать скрывать свои сильные стороны, научиться управлять и пользоваться ими в полной мере.

Adaptame

К вопросу об адаптации. Мало кто понимает в действительности значение и силу своего опыта, пока не столкнётся с критическими изменениями в своей жизни. Мы просто живём, и свой способ реакции, борьбы за существование считаем естественным, пришедшим как бы самим собой, а зачастую при этом и единственно возможным. Мы не можем понять, что есть мы, пока не станем кем-то другим. Мы живём и живём, и нас мало что волнует, пока не происходит большое Ж.

Когда рухнули мои десятилетние отношения с бывшей женой, то получилось, что вместе с ними обрушилась случайно и моя жизнь. Конечно, многие меня тогда поддерживали, говоря, да и искренне считая, что нет в этой ситуации ничего экстраординарного — все мы несём потери, все мы расстаёмся с любимыми, теряем друзей. Поэтому чего уж там — всё пройдёт, время всё вылечит. Терпи, да и всё. Так?

Так, да не так. Конечно, опыт очень сложно сравнивать, потому что для этого нужно прожить ещё как минимум одну жизнь, однако можно найти вполне объективные признаки, по которым получится худо бедно оценить своё положение.

В моём случае это был бред. Дело в том, что в какой-то момент я на полном серьёзе додумался до теории, что друг, к которому ушла от меня жена, на самом деле является female-male трансексуалом и продолжал находить тому всё новые доказательства. Я был действительно одержим тогда, мой мир погрузился во вполне себе реальную тьму психического хаоса, совладать с которым самостоятельно у меня больше не получалось. Я помню чудовищные загоны, вроде многочасовых поисков утерянного любимого женой швейцарского ножика, параноидального исследования её контактов в социальных сетях, попыток взлома всевозможных почтовых и других ресурсов, постоянных бессонниц и изматывающей горячки.

В какой-то момент мне удалось понять, что меня заносит всё дальше и дальше, и я обратился к специалистам. Что характерно, у меня уже были на руках все необходимые контакты. Иногда мне кажется, что к чему-то подобному я готовился ещё со школы, когда впервые обратил свой взор к психологии. Так или иначе, я нашёл, к кому обратиться.

Первым делом мне объяснили ситуацию, в которой я находился и дали «инструменты первой необходимости» при остро протекающих кризисных явлениях. Мне рассказали, что ситуация, в которой я нахожусь, называется слиянием, а выход из слияния — ситуация пограничная, на грани переносимости. Одно дело, когда отдельный человек теряет отдельного человека, другое, когда не оформившаяся и никогда не существовавшая самостоятельно личность вдруг разом теряет половину своих функций.

Тогда-то и выяснилось, что я вовсе не такой уж крутой ковбой, как мне порой казалось, но совсем ещё зелёный в большинстве критически важных для выживания вопросов юнец. Я совершенно не умел выражать свои эмоции, без чего невозможно пройти события серьёзного драматического накала. Я совсем не умел оценивать себя в отрыве от чужого мнения. Я очень плохо переносил одиночество. Я не умел переносить внимание с одних вещей на другие. Я был полон непродуктивных иллюзий, из которых напрямую следовало, что жизнь моя раз и навсегда закончилась.

И далее, далее, далее. Понятно, что с таким набором жизненных стратегий далеко бы я не ушёл. То, что худо бедно работало в привычных обстоятельствах, оказалось совершенно непригодным на поверку суровой действительностью. Так и началось моё постепенное обучение. Так и началось моё вынужденное взросление.

И потому сейчас, когда меня учат жизни люди, считающие себя успешными лишь потому, что в их жизни ещё ничего существенным образом не сломалось, я лишь задумчиво качаю головой, удивляясь подобной самоуверенности.

Потом я пару раз моргаю, отряхиваю с себя мысли об ответственности за чужую жизнь и возвращаюсь к возделыванию собственной.

Я рад уже тому, что мне хватило сил переступить через себя, и в критический момент обратиться за помощью.

Большой Я

До меня потихоньку начинает доходить, насколько объёмную и важную работу я сейчас совершаю. Благодаря чтению «Flow» я словно получил наконец контекст для всех тех практик, которыми уже давно занимаюсь, и теперь паззл понемногу начинает складываться.

Я учусь тому, чему никто и никогда меня (да и практически никого) не учил, я учусь самостоятельно управлять, контролировать, изменять содержимое собственного сознания. Этот навык, вообще говоря, является фундаментом для всех, абсолютно всех процессов, происходящих в человеческой жизни.

Я учусь структурировать входящую информацию, определять схемы моих реакций на события, оперировать с возникающими эмоциями, изменять паттерны поведения. Это огромная работа, и потому, наверное, мне не следует слишком уж удивляться отсутствию свободной энергии.

Область применимости получаемых мной сейчас навыков тотальна. Это и умение держать стресс, и эффективность в установлении отношений, и способность переносить лишения и одиночество, а также умение видеть, ценить текущий момент.

Помимо того, что я ещё успеваю прокапывать лазы на новые территории, как то другие языки, профессиональные области, телесные практики.

Нет, мне определённо не следует недооценивать степень сложности стоящей передо мной задачи. И уж тем более незачем преуменьшать количество прилагаемых мной усилий.

Жизненный ОП

Одним из самых больших своих достижений я считаю новообретённое умение замечать качества своего текущего опыта, способность оценить момент. Не поддаваясь насущным эмоциям скользнуть вглубь себя и спросить — нравится ли мне то, что я делаю глобально. Доволен ли я своей жизнью. Регулярный сэмплинг подобного рода даёт, вообще говоря, необычайно интересные результаты. Например, оказывается, что чаще всего мне приносят глубокое удовлетворение вещи, не вполне одобряемые социальным окружением.

Например, сейчас моя жизнь бесконечно далека от какой-бы то ни было гламурности. Я живу в долг, не имею источника дохода, не работаю, завишу от родителей, занимаюсь всякими общественно бесполезными вещами вроде медитаций и йоги. У меня нет денег, чтобы сводить девушку в кафе, блеснуть прикидом, отправиться в путешествие, купить техническую игрушку, проехаться на такси, зависнуть в баре или оттянуться в клубе.

Не буду скрывать, подобное положение даётся мне не слишком просто. Меня терзает масса эмоций, сомнений, угрызений совести, и прочего, прочего, прочего. Однако, когда я спрашиваю самого себя — доволен ли я тем, что я делаю, то слышу неизменный ответ — да, доволен. То, чем я занимаюсь сейчас бесконечно важно для меня. Впервые за годы своей жизни я делаю, по крайней мере пытаюсь делать то, что откладывал всё это время, чего всегда втайне хотел, но чего никогда не мог себе позволить. Всегда присутствовали какие-то внешние долг и обязательства, вынуждавшие меня делать что-то совершенно иное, отличное от того, чего хотелось бы мне самому.

Как я уже говорил, у меня сложные отношения с тем, что я люблю. Мне приходится ныкать любовь по самым недоступным уголкам себя, чтобы не спровоцировать когда-то внешнего, а теперь уже внутреннего, агрессора. Жизнь моя настойчиво приучала меня отказываться от своих собственных побуждений.

Я любил танцевать, но занятия пришлось прекратить, потому что школа переехала «очень далеко» (мне бы пришлось ездить целых полчаса до места назначения). Я любил восточные единоборства, но из-за травмы глаза врач запретил мне ими заниматься. Вообще-то, врач запретил мне всякие нагрузки в принципе, но это по какой-то странной причине не помешало отцу привести меня в группу лёгкой атлетики.

Атлетику я так и не полюбил, и нелюбовь эта обернулась неосторожным курьёзом, когда я умудрился сломать себе нос собственным же коленом во время прыжков в высоту. Оказывается, сейчас эта врачебно проигнорированная в своё время травма доставляет мне массу неудобств, в духе повышенных рисков воспалительных процессов и затяжных аллергий. Посмеиваясь, я называю искривление своей носовой перегородки заболеванием исключительно психо-соматическим, ведь несмотря на всю свою физическую природу, причиной его возникновения была исключительно ненависть к тому, чем я вынужден был заниматься.

Я любил рисковать, любил адреналиновые захватывающие ситуации, начиная с лазанья по верхатуре, прыжков с крыш детсадовских веранд на землю, проникания на крыши высотных домов. Риски не всегда окупались. Хотя, пытаясь определить степень своего везения, я неминуемо путаюсь. Просто всегда получалось так, что мне исключительно везло в невезении. Так камень, брошенный с высоты, который я словил своим темечком в своё время, лишь рассёк мне кожу на голове, хотя мог запросто лишить меня жизни. Пробойчик, влетевший мне в глаз из рогатки, искорёжил радужку и изменил форму зрачка, оставив, однако, единицу зрения. Бетонная плита, приютившая мою физиономию во время падения с «перевесных» качелей, всего лишь переломала в паре мест челюсть и навсегда сместила кость с верхним правым рядом зубов, лишив, впрочем, меня даже таких мелких неудобств, как сотрясения мозга. Хотя насчёт последнего я не вполне уверен, потому что на какое-то время я всё же выключился тогда (это я понимаю исключительно сейчас). После этого родители «от греха подальше» увезли велосипед, на котором я тоже очень любил погонять. По-своему, наверное, они были правы, потому как мне уже доводилось перелетать через руль во время наших экстремальных немного игр в велосипедного квача. Однако, это привело к тому, что, как поётся в одной песне «в следующий раз за велосипед я сяду когда мне будет за тридцать».

Мне нравилось рисовать, но попытки родителей устроить меня в секцию закончились одним звонком знакомой, группа которой была для меня слишком мелковозрастной. Я всё равно рисовал, особенно усердно самовыражаясь в откровенно порнографической области, однако здесь мои достижения вызвали только очередную бурю негодования и возмущения. Сцены жёсткого лесбийского бондажа и пристежных удовольствий не снискали мне понимания среди родителей.

Наверное, много было всего, чего я уже и не помню. Безжалостная тяга жить протащила меня сквозь все эти тернии, оставив великое множество колючек и шрамов где-то там, внутри, придав моей душевной походке определённые харизматически-прихрамывающие свойства.

Так или иначе, суммарный эффект всё этой борьбы плюсов и минусов всё же остался на стороне моих желаний, не позволив подчинить моё «Я» жёсткому диктату супер-эго. Однако, бытие собой всегда проявлялось в виде своеобразного «guilt pleasure», вызывающего чувство вины удовольствия, сопровождаемого самообвинением и наказанием. О, меня можно обзывать как угодно — от порочного, циничного, неблагодарного до глупого и инфантильного — меня довольно сложно удивить. Существует мало таких эпитетов, которыми я не удосужился наградить себя за вполне, в общем-то, невинные действия.

Однако сейчас происходит что-то интересное. Судебные процессы, протекающие в глубине моей души, стали выносить всё больше оправдательных вердиктов. Частыми стали случаи амнистий и реабилитаций, отмены ранее вынесенных решений. По результатам этой работы выясняется, что за пеленой постоянной тревожности скрывалась в итоге вполне себе любопытная интересная жизнь, насыщенная великим множеством ценнейшего богатейшего опыта, наполненная огромным количеством самостоятельных рискованных решений, которыми, как выясняется, я всегда гордился где-то там, в уголках своего запутанного мира.

Так, оказывается, я доволен тем, что в своё время попытался вернуть жену. Доволен брошенным ради спасения семьи голландским и взятым отпуском. Я испытываю глубочайшее удовлетворение от того, что нашёл в себе силы приехать тогда, зимой, и попробовать. Мне нравится, что я смог в своё время выехать для собеседования в Майкрософт. Я доволен тем, что затем снова попытал счастья в Гугле. Я рад своему переезду в Голландию. Я даже испытываю определённое удовольствие от осознания того, сколько я смог пережить и вынести в момент, когда моя старая жизнь вдруг разрушилась. Мне нравится вспоминать состояние этой безумной горячки, вытолкнувшее меня в итоге за рамки привычного опыта, заставившего меня исходить множество улиц, городов, стран.

Мне нравится та решимость, с которой я ввязался в следующую любовную авантюру. Нравятся счета за телефон по триста евро. Путешествия из города в город на такси. Неожиданные визиты. Отчаянные встречи. Ошибки, которые приходилось латать на ходу. Я довольно улыбаюсь, когда вспоминаю последовавшую за всем этим бурю страстей и первую попытку «фасттрэкинга» эмоций, безумные крики на море, спонтанные путешествия в Барселону, зализывание ран и чиллаут в прибрежной «Rambla del mar».

С теплотой вспоминаю наши броски на всевозможные рэйвы и оупен-эйры и не понимаю, почему я всё это время завидовал чьей-то чужой жизни, считая её отчего-то более насыщенной, нежели мою собственную. Нет, ребята, моя жизнь уже очень красива и наполнена, и порой мне думается, что доведись мне вдруг умереть прямо сейчас, мне уже будет о чём с благодарностью вспомнить перед смертью.

И все эти воспоминания мало коррелируют с предлагаемой обычно жизненной моделью. Всё это невозможно было пережить, взяв на себя обязательство до самой смерти быть с одной единственной женщиной, растя детей, продвигаясь по службе, изредка радуя себя выездом в экзотическую страну, не умея даже по-настоящему насладиться поездкой. Быть может, у кого-то так получается, но точно не у меня. Мне нужно было прожить всё то, что я прожил, чтобы понять всё это, поэтому я бы, пожалуй, не променял свою собственную жизнь ни на какую другую.

Я бы не стал действовать как-то иначе. Не отказался бы от поездки в Голландию ради сохранения брака. Не изменил бы решения о последнем отчаянном броске на повышение в разгар кризиса две тысяча восьмого. И уж точно я бы не отказался от удовольствия вступить в конфликт с пытающимся выкрутить мне яйца работодателем; от опыта найма адвокатов и изменения условий контракта в обмен на молчание, пусть даже мне и не довелось воспользоваться добытыми преимуществами. Именно эти события расширили мои горизонты, позволили мне стать больше, выше, сильнее, глубже, мудрее.

Это и есть жизнь, которую, как мне кажется, нужно жить.
Это и есть опыт, от которого, по-моему, ни в коем случае не стоит отказываться.

Свержение богов

Рано или поздно человек должен десакрализировать, лишить божественного статуса своих родителей, чтобы стать свободным. Это вовсе НЕ означает, что к ним следует хуже относиться. Наоборот, выстроить гармоничные отношения получится только тогда, когда вместо застилающего глаза внеземного сияния проявятся два конкретных человека со своей историей, достоинствами и недостатками.

Мой собственный процесс сепарации так и не был завершён до конца именно потому, что мне долгое время не удавалось уйти от навязчивого желания доказывать родителям свою нужность (ведь когда-то от этого зависела моя жизнь). Затем, казалось, вот она — самостоятельность, живи не горюй, но не тут-то было. Нет, я всё так же пытался почесать эту недостижимую болячку, заполнить бездонную пустоту, сделать что-то, чтобы добиться завершения этой невыносимой ситуации.

Конечно, спроси меня прямо, я никогда бы в этом не признался. Сейчас я вижу это так же ясно, как строку бегущих букв перед собой. Я бы находил самые разнообразные причины для своих действий, мог быть сколь угодно убедительным, на деле же всё раз за разом упиралось в попытку получить наконец родительское признание.

Спроси меня, отчего я так страстно хотел уехать из Беларуси, и я бы начал горячо доказывать, как плохо всё здесь устроено, и как хорошо живётся там. А если отбросить лишнее и заглянуть прямо в корень этого желания, то можно было бы обнаружить стремление догнать своего старшего брата, который, как мне тогда казалось, пользовался большим расположением родителей. Все остальные причины были глубоко вторичными, и в действительности последующее моё разочарование в Голландии было вызвано вовсе не какими-то особенностями этой страны, а «всего лишь» тем, что даже переезд мой не смог облегчить моих страданий. Да что уж там, получилось-то совсем наоборот. Именно в Голландии моя жизнь сломалась окончательно, превратившись в дымящиеся руины, именно там рухнули все мои последние надежды. Однако, там же и началось моё постепенное перерождение.

И вот сейчас, только сейчас я смог добраться до этого уровня причин и следствий, раз за разом снимая витиеватые наслоения причудливой защитной логики. Меня впечатляет эта разница в восприятии, потому что ещё свежо в памяти моё яростное отрицание тех самых принципов, которые я сейчас ясно вижу в самом себе.

Но только со своей нынешней позиции я могу наконец действовать самостоятельно. Только сейчас я могу действительно СТРОИТЬ отношения, не идя на поводу глубоко укоренившихся паттернов и стереотипов. Глаз не может увидеть глаз, поэтому нужно стать больше глаза. Нужно перестать быть ребёнком своих родителей, перестать быть вассалом своих господ, перестать быть созданием своих несокрушимых богов, чтобы начать быть просто самим собой. Начать спрашивать себя: «Как бы Я хотел поступить в такой ситуации?», «Почему Я должен поступать так, а не иначе?», «Чего Я хочу достигнуть в этом диалоге?»

Нужно понимать, что культура защищает богов от свержения. Боги всегда правы. Родитель есть родитель. Мать есть мать. Отец есть отец. У них есть право. А у тебя его как бы и нет.

Поэтому, чтобы стать свободным, нужно на какое-то время стать аморальным и не-культурным, чтобы получить возможность выбрать, создать свою собственную мораль, выработать свою собственную культуру.

Да, богов действительно нужно свергнуть, чтобы научиться любить родителей.

Обмануть обманутого

Мне регулярно приходится обманывать себя, потому что иначе мне не выжить. Посудите сами. Представьте себе, что в вашем сознании действует следующий алгоритм — всё, что я должен делать, вызывает боль и сопротивление; всё, что я хочу сделать, вызывает уничтожающее чувство стыда и вины. Задача — прожить хотя бы краткий промежуток времени, находясь в активном действии, не испытывая мучительных душевных терзаний.

Эта схема — и есть я. Это то, что всё моё существо вынесло из своего жизненного опыта. Это то, что я ЗНАЮ, в противовес тому, что я слышал. Это то, во что я ВЕРЮ, это то, что я ЕСТЬ. Это структура моего эго, сформированная безжалостным повторением одного и того же немилосердного паттерна: проявил своеволие — ты наказан; сделал что тебе не хочется делать — ничего не получил, НЕ сделал — понеси наказание. Наказание, наказание, наказание.

Однажды моя любимая тётя подарила мне втайне от родителей достаточно крупную сумму денег, чтобы я смог потратить её на то, что мне хочется, вместо обязательных (и ненавидимых мною) штанишек и свитерочков. Голова моя просто пошла кругом. Столько возможностей! Столько желаний! Ролики, приставка, может быть, спектрум! В результате выбор пал на приставку, и, обмирая от ужаса, действуя на незнакомой мне доныне территории, я отправился на «Динамо», отыскал среди торговцев нужную точку, обменял тридцать (кажется) долларов на офигенную и вожделеемую Sega Megadrive II и картридж.

С этих пор жизнь моя превратилась в сущий ад. Конечно, приставка принесла мне море удовольствия. Мы азартно рубились в Mortal Combat с друзьями, я распечатывал и изучал всевозможные комбо, фаталити и бабалити, рвал своих друзей практически любым персонажем, когда же нужен был беспроигрышный вариант, выбор мой падал на несравненного Кабала. Однако мир мой тут же сбаллансировался постоянным неумолкающим прессингом со стороны родителей. Купил, не посоветовался, может тебе что-то другое было нужнее, сидишь целыми днями, тупеешь, выключи наконец это уродство.

Я держался. Брал приставку и уходил к друзьям. Играл, когда никого не было дома. Сносил головы, вырывал сердца, сбрасывал туши побеждённых врагов в ощеренные пиками ямы. О, этот чудесный мир легализованной агрессии! Изымающий из твоего существа, дающий выход скопившемуся яду, отравляющему твои тело и дух. Но яда становилось всё больше. С каждым разом я чувствовл себя всё виноватее и виноватее. С каждым разом мне становилось всё более и более стыдно. А когда в приставке неминуемо полетел джойстик, Я-сражающийся впервые присел на одно колено.

Но и здесь я не сдался. Офигевая от своей собственной наглости, я САМОСТОЯТЕЛЬНО разобрал джойстик, увидел отломанный кусок пластика и решил (была не была) укрепить его разогретым раскалённым паяльником куском проволоки. Вокруг уже кружился рой назойливых ос, нашёптывающих «мерзавец, негодяй, неблагодарный, вот видишь, тебе же говорили». Но, к моему удивлению, джойстик заработал, продлив мою агонию ещё на некоторое время.

Кажется, джойстики летели ещё несколько раз, и какое-то время я продолжал их чинить. Однако, с каждым разом я всё больше поддавался ощущению нависшего надо мной проклятия, которое, что бы я ни делал, неминуемо сбудется.

В конце-концов я проиграл. Я продал приставку за ту же цену, что и покупал, и дико стыдился этого.

Чтобы вырываться из западни неконструктивного «Я», можно и нужно это «Я» обманывать. В конце-концов, это ложь во спасение. И здесь все средства хороши: будь то Кастанедовский «сталкинг» с его парадоксальным поведением, «контролируемая глупость», отказ от «индульгирования», или психоанализ, или же буддийские практики, или же психологически уловки в духе передачи «Держать слово». Любыми «правдами» и «неправдами» нужно шагнуть за границы привычных схем, выйти за рамки годами закрепляемых ограничений, получить этот опыт, потому что тогда структура твоего прежнего «Я» теряет свою эксклюзивность, позволяя допущение веры в то, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО можно жить иначе.

Control-S

О, я чувствую себя просто прекрасно. И сложно сказать даже, в чём дело: то ли в прекрасно проведённой йоге, пролетевшей словно на одном дыхании, включившее то самое таинственное нечто, начинающее источать из себя материю непривычного таинственного мира, по которой можно рисовать светом, то ли из-за похвалы мастера, что случается со мной крайне редко, в виду чего я родину могу продать за доброе слово, то ли просто в общей гармоничности прошедшего дня.

Так или иначе, но по дороге домой моя душа просто пела. Летний воздух был тёплым, нежным, мягким и ароматным, небо было полно глубокой чуть светящейся синевы в щедрой россыпи ранних звёзд. Земля приятно пружинила под ногами, зажёгшиеся платиновые фонари наплывали равномерным потоком, глаза скользили по цветущим каштанам, по успевшей стать буйной зелени.

Редкий момент совершенства, когда я доволен жизнью такой, какая она есть здесь и сейчас; гармонией, родившейся в результате приложения моих собственных усилий, напряжения воли, концентрации, силы духа, ну и просто любви к жизни. Я хорошо понимаю, о каком именно опыте говорит Михайя в своём «Flow». Я умею создавать такие потоки. Только раньше у меня это получалось случайно, это был хрупкий и неустойчивый процесс, сейчас же мне раз за разом удаётся окунуться в него сознательно, управляя ситуацией, управляя течением собственной жизни.

Чувство, возникающее при этом, просто фантастическое. С ним, пожалуй, не сравнится ни одно земное удовольствие. Это несравненное ощущение необычайной полноты и совершенства испытываемого тобой опыта. Ты жив, ты дышишь, ты живёшь, и это просто, и это прекрасно.

Такие моменты дают силы, заряжают надеждой. Жизнь не обязана быть серой и постылой, жизнь действительно, взаправду может быть такой яркой, искрящейся, плотной и приятно насыщенно сложной, будто аромат цветущих альпийских лугов.

Что же было? Был поздний подъём, скомпенсированный, однако, сиюминутным переходом к разминке, как подготовка к более плотной атаке на свой уехавший график. Я не сдался, я по-прежнему хочу просыпаться с рассветом, удлиняя доступный мне световой день, как я уже делал когда-то, и по чему до сих пор скучаю. Мне удалось не заставить себя, но вспомнить это самое чувство, эту мечту, всю радость, которую она вызывает, и привычное сопротивление тут же исчезло.

Я расчистил себе место, сделал несколько «приветствий солнцу». Принял душ, устроился в дзадзен. После медитации меня всерьёз накрыло, так что какое-то время мне казалось, что остаток дня я потеряю. Но как-то выбрался, собрал из давно не обновлявшегося гардероба неожиданно свежий прикид, победил, пусть и не идеально, наконец свою причёску, и двинул в свой полевой «офис» — национальную библиотеку в форме почищенного армейским служакой картофанчика.

По дороге совершил очередную атаку на давнего своего недруга — послушал радио с классической музыкой. Понял, что можно продолжать, что в этом есть определённый интерес, что моё сознание увлекается процессом слушания, замыкается на нём, что-то там ищет, что-то декодирует, составляет, синтезирует.

Прибыв на место, поучился, направив поржавевший немного мысленный поток в привычное профессиональное русло, почистил свою личную систему управления делами, нашёл там ссылку на передачу «Держать слово» на Дожде, посмотрел, открыл для себя пару интересных моментов. Подумал, что, наверное, прав мой аналитик, говоря, что в моём нынешнем положении мне уже по большому счёту всё равно, что смотреть или читать, что я с тем же успехом буду извлекать мудрость даже из чтения «Советской Белоруссии».

По пути на йогу любовался проходящим мимо людом, и в который раз обратил внимание на (из)обилие прекрасных девушек в лёгких платьях самых разных видов и расцветок. В этом отношении лето в Минске значительно выигрывает у той же Голландии. Чисто эстетически находиться здесь в эту пору значительно приятнее, если вы мужчина, и (на всякий случай) не ханжа.

А затем была йога. Много силовых асан, над которыми пришлось изрядно потрудиться, однако уже в первой половине тренировки я вдруг почувствовал себя необычайно хорошо, и вся последующая практика стала одним непрерывным достижением, чередой гармонично сменяющих друг друга моментов. При том не сказать, чтобы всё получалось, совсем нет. Однако я старался, я выходил за рамки своих возможностей, я терпел боль, я вытягивался всё сильнее, прогибался всё дальше, скручивался всё глубже, в то же время находясь в спокойной умиротворённой сосредоточенности, способный отфильтровать всё, что не имеет отношение к практике.

Потом, взглянув на закатывающийся бронзовый яркий шарик, спустился в метро, пересел на автобус. Слушал джаз и пытался вспомнить, какое именно поведения предписывают правила морали и приличия молодому человеку в обществе незнакомой несовершеннолетней красотки, разогреваемой уже зовом немилосердной матушки природы, в своей непосредственности принимающей порой такие позы, которым позавидовали бы многие умелые соблазнительницы. И в этом тоже была своеобразная гармония — слушать Лестера Янга и наблюдать краем глаза, как юная нимфа задумчиво рассматривает свои длиннющие загорелые скосолапленные немного прелестные свежие ножки.

И был вечер, и была улица, и было лето две тысяча двенадцатого года. Лето, которое я увидел и сохранил.

Сам с собою

Конечно, без опоры в семье жить тяжело. Без веры в твои силы. Или даже с обесцениванием твоего опыта. Как-то так получилось, что я в семье играю роль того самого младшего, который совсем дурак. Это привычно, это нормально, это давно, естественно, и с этим ничего не удаётся сделать. Конечно, это ранит, обездвиживает. Да, за последнее время я сильно прокачался, однако большее, на что меня хватает пока — это просто увидеть происходящее.

Сейчас, только сейчас до меня начинает мало-помалу доходить то, что мне уже говорило великое множество людей, а именно — что я имею право жить своей собственной жизнью. Что я интересный, что я умный, что я талантливый, что я красивый, в конце концов. Мне говорили всё это много-много раз, но я никогда не верил, потому что я ЗНАЛ. Я был УВЕРЕН, что все они играют со мной, преследуют какую-то корыстную цель, льстят, ведь НА САМОМ ДЕЛЕ я пустое место, ничтожество, а все мои достижения и успехи — не более чем случайность.

За эту стену проникало меньше одного процента всей изливавшейся на меня похвалы, поэтому мне требовалось необычайно много внимания, чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие гравитационной картине мира. Я пробегаюсь взглядом по своим старым записям и с удивлением нахожу огромное количество внимания, в то самое время, как в моём субъективном мире от него не осталось практически и следа.

Сейчас что-то изменилось в моём восприятии. Я стал лучше видеть и различать человеческие реакции. То есть, я всегда был внимательным до параноидальности, только внимание это было сосредоточено в основном на поиске возможной угрозы. Все остальные признаки отфильтровывались и выбрасывались за ненадобностью. Помню, как-то раз, ещё в Голландии, вечером, после работы, в мой офис заглянула одна из наших секретарш. Что-то говорила, и я никак не мог понять, чего же она от меня хочет. Потом, в конце концов, на лице её проскочило разочарование, и она убралась восвояси. И только тогда, прочитав это недовольство, я начал анализировать увиденное и нашёл там много разных весёлых признаков, не намёков даже, а просто прямых приглашающих жестов, вроде касания пальцами губ.

Мой аналитик сточил уже весь язык, указывая мне на мои достоинства. Иногда я просто восхищаюсь его выдержкой и настойчивостью. Столько раз повторять одно и то же я бы, например, не выдержал. Вообще, если так подумать, то это один из двух человек в мире, которые не сдались, не потеряли веру в меня. Второй человек — это всё-таки я сам. Как ни крути, а я всё же занимаюсь тем, чем занимаюсь, я необычайно упорно работаю над собой, расту в знаниях, в дисциплине, в практическом опыте познания и изменения своей личности. За время этой работы мне удалось создать в себе новое ядро, цельное и самодостаточное, воздвигнутое на прочном, практически неуязвимом фундаменте, которое становится всё более и более весомым, укрепляясь всё сильнее и сильнее, всё чаще и чаще берущее на себя роль ведущего.

Да, из психики ничего не пропадает.
Но может быть получится так перераспределить весовые коэффициенты в своём внутреннем космосе, что тяготение новой звезды станет доминирующим?

В своё время я решил эту проблему в отношениях. Да, любовь, основанная на взаимном доверии — это очень и очень много. Сейчас, когда я пытаюсь понять, почему же я опять не могу сдвинуться с места, я вижу, насколько много мне давала эта поддержка. Пока рядом был кто-то, кто верил в мои силы, многие вопросы задавать было просто незачем. Да и потом, впоследствии, каждые стоящие отношения словно оживляли меня, давая столько энергии, сколько мне и не снилось «в обычном» режиме. Однако, как говорится, «жизненный опыт навис надо мной». Очень мало, просто-таки исчезающе мало было в моей жизни людей, на которых я мог бы опереться, чтобы не рухнуть потом со всей дури о землю. В моём окружении вообще нет близких людей, чьи отношения мне хотелось бы воспроизвести.

Вот и получается очередная патовая ситуация.
И хочется.
И колется.
Сомнения.
Амбивалентность.
Раздрай.
Усталость.

Моих сил не хватает. Я постоянно отваливаюсь, буксую и регрессирую.
Впрочем, как я знаю уже из собственного опыта, новый уровень открывается часто именно после прохождения самого пика кризиса. Так что остаётся только ждать.

И учиться верить в себя.

Про светление

Наверное, в этом не следует признаваться публично, но я, вообще говоря, уже практически уверен, что испытал кратковременную вспышку просветления; то, что некоторый буддийские источники называют «проблеском». Признаваться нельзя, потому что это воспринимается как признак гордыни, самоуверенности и прочия, хотя на деле, между нами, является событием вполне заурядным. Не концом, но лишь началом пути. «Проблеск», в отличие от «Аннутара Самьяк Самбодхи» — полного абсолютного просветления — получить относительно легко.

Мне потребовалось для этого около полутора лет общения с буддийской литературой, ежедневных не слишком формальных медитаций, относительный покой, невовлечённость в «мирские» дела и отчаянное, не рассудочное желание решить, взломать эту загадку, к которой я вроде бы приближался уже много раз, но каждый раз ей удавалось ускользнуть от меня. Сейчас, когда я знакомлюсь с текстами традиции «Дзен», я понимаю, что сам того не зная принялся за работу с коэном, которым стало для меня постижение самой Пустоты. Удивительно то, что я естественным образом выполнил практически все рекомендации по работе с коэном — слившись, сроднившись, сделав его единственной своей жизнью во сне и наяву. И даже воспользовался советом искать ответ так, как будто вся жизнь моя зависит от его решения, прочитанным вовсе в небуддийской литературе, но являющимся одной из рекомендаций по поиску подобных решений в дзен-буддизме.

Это был день моего рождения, и я решил во что бы то ни стало окончательно узнать, что же это такое — Пустота. Помню, я был дико уставший с самого утра, меня утомил постоянный поиск, душа была в полном раздрае. Тогда я сел на пол в корридоре, обнял колени, зажмурился и сформировал твёрдое решение найти ответ, заодно (на всякий случай), стесняясь глупости происходящего, уронил куда-то вглубь себя просьбу решить эту задачку, сделав тем самым самому себе небольшой подарок.

Затем я оделся, сунул в карман «Тибетскую книгу мёртвых», с которой тогда работал, и отправился в город. Помню, я устроился под стеклянной крышей подземного торгового центра «Столица», взял стакан кофе, пирожное, и принялся за чтение. И вот, читая коментарии Ламы Кази-Дава Самдупа вначале о пустоте, затем о ясном свете, а впоследствии об объединении ясного света и пустоты, до меня наконец дошло.

Это был исайт, внезапное понимание, озарение, aha-moment, когда решение появляется как бы само собой, нерешённая задача становится вдруг решённой. Я оторвал глаза от книги в моменте удивления, и в тот момент я видел, что я видел, и слышал, что я слышал — собственно, это и был момент переживания «ригпа», впервые осознанный и замеченный. Продлилось это состояние совсем недолго, сознание сразу заволокло мыслями, волевыми вмешательствами и прочей умственной деятельностью. К слову, тогда я и не понял сразу, что именно переживал. Лишь потом, читая следующую книгу, я встретил одно из описаний и понял, что у меня есть именно такой опыт. И впоследствии было много признаков, указывающих, что переживание было истинным. Стали естественным образом решаться противоречивые моменты, углубляться практика.

Всё происходящее в жизни стало восприниматься как задача по растворению этого переживания в недвойственном восприятии, обретению особой, внесубъектной цельности.

Гордится же тут особенно нечем. Это иной способ восприятия, новый способ смотреть на жизнь и реальность, не делающий тебя ни выше, ни ниже других, обладающий своим набором достоинств и сложностей в реализации.

Оркестр, туши тушь

Одним из сюрпризов недавнего времени стало для меня открытие, что мои мигрени начались ещё задолго до школы. Разговорившись с мамой, я узнал, что приступы случались уже в детском саду, часто от избыточного шума — на концертах или днях рождения. Я привык думать, что эти дикие головные боли стали реакцией на родительские ссоры, из-за неспособности принять чью-то сторону, из-за бесконтрольного разрастания мыслительного процесса до неуправляемого состояния, купируемого уже защитными психическими механизмами. Впрочем, сам механизм действия, возможно, таким и был, но вот причина, похоже, скрыта немного глубже, чем мне казалось.

Один из эпизодов, описанных мамой, я помню. Это был поход в цирк, где нам достались места недалеко от оркестровой ниши, вмещавшей тогда прославленный оркестр Финберга. От музыки (по родительской версии) у меня разболелась голова, и меня пришлось увести с представления, потому что я уже был весь больной. Представление явно пошло мне не на пользу.

Стоит ли говорить, что выступлений Финберга впоследствии я старался избегать. Впрочем, пока я пересказывал этот эпизод, в моём сознании всплыло другое воспоминание. Мне вспомнился очень странный сон, в котором я был мёртв, а вокруг меня играла классическая музыка. Помню, я сильно удивился тогда, потому что классику на тот момент на дух не переносил, да и сейчас она вызывает во мне плохо объяснимое отвращение. Моё сознание отметило исключительную ясность доносившихся до меня звуков и общую нелепость обстановки. Мой взгляд был словно зафиксирован на стене за рядами кадок с оранжерейными цветами. Мне пришла мысль, что я то ли умер в таком интересном месте, то ли моё сознание бесконтрольно переместилось в произвольную точку некого театра. Между этими событиями явно есть какая-то связь, но вот какая именно, мне не удаётся пока уловить.

К слову, я не раз умирал во сне. И никогда не просыпался от ужаса. Вместо этого я продолжал находиться в мёртвом теле, осознавая происходящее вокруг меня. В одном из таких эпизодов я был одним из троих стариков в доме престарелых. Я слышал, как двое оставшихся обсуждали негромко, что я начал уже подтаивать. И действительно, из моих ушей подтекала жидкость, и, собираясь на какое-то время на кончиках моих пальцев, капала на пол.

Ни страха, ни ужаса в этот момент я не испытывал. Хотя в последнем эпизоде меня и пробудил неожиданный импульс, будто бы кто-то толкнул меня, почему-то в правую ногу, и на какое-то мгновение я увидел что-то вроде зелёной вспышки, вернувшей меня в привычный мир. Немедленным ощущением было чувство перенесённой опасности, как будто застревание в подобном положении чем-то мне угрожало.

Бог-отец

Конечно же, я боялся отца. Долгое время я отрицал это именно потому, что не мог даже приблизиться к этим ощущениям. Сейчас, когда я могу спокойнее обращаться к своим воспоминаниям, я вижу много скрытого страха, сковывающего мои действия, искажающего мою волю невидимыми силовыми линиями. Я вижу отсутствие прямого взгляда в глаза, желание провалиться под землю, вижу неясный ужас, поднимающийся всякий раз, когда отец начинал кипятиться из-за моего непонимания. Я не справлялся, я не выдерживал возложенную на меня миссию обогнать своих сверстников в развитии, у меня не получалось понять интегралы в пятом классе. Я помню дикое отчаяние, когда вот-вот, казалось, забрезжило робкое понимание этого странного слова «дифференциал», и за ним тут же последовал ворох новых объяснений, в котором я немедленно утонул, утратив малейший шанс оправдать своё существование.

Меня всегда преследовало чувство, что я мешаю своему отцу. Что бы я ни делал, мне не удавалось привлечь его внимание. А если удавалось, то внимание это было совсем иного рода. Помню, как-то раз, обуянный радостным чувством, я включил музыку и спросил у работавшего на дому отца, слышно ли ему. «Слышно» — ответил он. «А теперь слышно?» — спросил я, сделав музыку погромче. «Слышно» — сказал папа. Тогда, подчиняясь внутреннему озорному зову, я сделал музыку ещё громче, и в следующий раз спросил: «А теперь?»

Обернувшись, я оторопел и врос в землю от ужаса. Передо мной стоял разъярённый отец, который орал на меня, пытаясь перекричать музыку. Его лицо было искажено, превратившись в чудовищную оскаленную маску, глаза же его смотрели куда-то мимо меня. Мне кажется, никогда ещё в жизни я не встречал более страшного зрелища. Всё моё существо признало тогда, что мой конец близок, что я совершил нечто чудовищно неправильное, за что сейчас же буду раздавлен и стёрт в порошок безжалостной божественной дланью свирепой отцовской ярости. Бросившись к приёмнику, я не сразу попал в нужную кнопку, чувствуя, как каждая секунда промедления приближает непоправимое.

В обрушившейся на меня тишине, сжавшись в комок, трясясь от страха, я слушал, как отец, тщетно пытаясь унять гневный напор, просил меня больше так не делать. Тогда я понял, что меня пронесло. В следующий раз всё может обойтись значительно хуже, не научись я обуздывать всплески своей искренней радости.

Гомеостраз

Йога также приносит мне незнакомые состояния, также связанные с изменением привычного восприятия реальности. Так, иногда после занятий мир вокруг начинает казаться ярче, мысль в принципе становится быстрее и подвижнее, появляется больше сил для осуществления задуманного, в принципе приближая спонтанность действий, сокращая цепочку «желание — действие».

Самое любопытное, что это по началу дико напрягает. Вся эта появляющаяся энергия воспринимается как дискомфорт, от которого хочется поскорее избавиться. Все эти жизненные силы нужно куда-то девать, приходится что-то делать, искать непривычных действий, выходить за рамки привычного уже низкоэнергетического состояния.

Гомеостаз — модель цельности человеческого существа, стремления вернуться в привычное состояние, определённо имеет место быть. Расширение любого измерения внутреннего состояния приводит к неизбежной коррекции, перетерпеть которую можно только волевым усилием, опираясь на несгибаемое намерение.

Опять же, в большинстве духовных практик подчёркивается этот момент; наличие «алмазной твёрдости» намерения считается крайне важным для изменения своей личности.

О возможности всевозможного

Всплыл в сознании давешний спор о пересечении границы возможностей, и оформилось его решение. Дело, как обычно, в словах. Возможность используется в двух ипостасях — как для обозначения потенциальности, возможного «в принципе» для носителей подобной природы, а также для обозначения актуальности — возможного здесь и сейчас для данного конкретного индивида.

Соответственно, возникает и закономерная разница в трактовках исходя из различных пониманий возможностей. Границы потенциальной возможности непреодолимы, границы актуальной возможности расширяемы до пределов потенциальной.

Стоит отметить, что обозначить границы потенциального чрезвычайно сложно, потому как они постоянно расширяются под действием неуёмного шила в заднице человечества. Например, полёты по воздуху когда-то считались невозможными для человека, однако сейчас плотно вошли в сферу естественного и актуального.

Соответственно, вообще говоря, невозможно определить потенциальную возможность исходя исключительно из возможности актуальной. Нельзя утверждать со стопроцентной убеждённостью, что раз этого не делал никто для меня, что это невозможно в принципе. С другой стороны, наличие эмпирических данных о потенциальной области позволяет видеть достижимость собственной неактуализированной потенциальности (принцип «раз кто-то может, то могу и я»).

Moon in the Water

Иногда я не вполне понимаю, что со мной происходит. Например, после очередной медитации меня словно забрасывает в другое внутреннее пространство, совершенно незнакомое и оторванное от всего, что я знал прежде. Тогда я смотрю вокруг удивлённо, как будто в первый раз вижу всё, что меня окружает. Это очень необычное состояние. Сложно объяснить, что именно изменилось — всё как будто осталось тем же, но в то же время лишилось привычного смысла. И вот ты стоишь, обнажённый, на пороге вечно нового мира, не имеющий прошлого, не знающий будущего, полный немного вопрошания: «Что же мне делать?»

Пока я не знаю, как ответить на этот вопрос. Мне не приходит в голову ничего иного, как вернуться к своим прежним занятиям, хотя это и бывает довольно проблематично. В первые несколько минут не получается даже читать, потому что ты перестаёшь узнавать буквы. Но самое главное — ты не понимаешь, зачем. Почему я делал то, что я делал? Нужно ли мне продолжать всё это?

В то же время необходимость самой практики не вызывает сомнений. Я знаю всем своим существом, не умом, но сердцем, всей своей глубиной я убеждён в том, что достижение полной свободы ума является достойной целью для направления моих усилий.

То, что я испытываю сейчас, ново для меня. Состояния удивительной ясности и свежести, ощущение превращения в сосуд кристально чистой родниковой воды, по какой-то неизвестной мне причине оказавшийся перед стеной, не делающий ничего, кроме отражения всего, что происходит вокруг, да и к этому не прикладывающий абсолютно никаких усилий.

Буддизм предупреждает об опасности состояний единства, об их мощном аддиктивном потенциале, и сейчас мне как никогда ясно, что здесь имеется в виду. Сложно не искать такого состояния, сложно не желать его. Сложно разрешить ему уйти, смешаться с противоречивостью повседневной жизни. Не испугаться снова распасться на фрагменты, отвечая на действия среды, поступиться моментом блаженства для достижения тотальности и всеобщности просветления.

Однако я не боюсь. Во мне живёт убеждённость, что мне хватит силы духа, чтобы прорваться сквозь любое испытание. Я прошёл уже очень много ситуаций зависимости, накопив порядочно знаний и опыта, а самое главное, мне удалось вполне ощутить мощь своей внутренней «несущей», способной тащить меня, пусть даже плачущего и стенающего, через всевозможные тернии вперёд, к росту, к какой-то неясной, недостижимой пока для моего сознания цели.

По сути, если я чему-то и учусь сейчас, так это не мешать самому себе идти вперёд.

Подстельный режим

Как-то раз отец в горячке спора выпалил мне, что я сошёл с ума, когда лежал в больнице. В принципе, я не отнёсся к его высказыванию слишком уж серьёзно, потому как в нашей семье, вообще говоря, принята такая манера общения. Человек, участвующий в споре, считается правым тогда и только тогда, когда его противник раздавлен и морально уничтожен. Это война, а на войне все средства хороши.

Тем не менее, какая-то часть правды в этом, должно быть, присутствовала. По-крайней мере сейчас я, думая об этом эпизоде, понимаю, что после двух этих госпитализаций с периодичностью в год что-то существенно изменилось во мне, превратив этот момент в подобии поворотной точки, разделяющей жизнь на периоды «до» и «после». До — живой, активный, во всё влипающий мальчишка, после — тотальная потеряшка.

Другим признаком важности этого периода являются также частота и настойчивость, с которой воспоминания о нём обнаруживаются в моей памяти. Воспоминания спутанные, слипшиеся в один невразумительный комок, с хаотическим током времени, странными несовпадениями в порядке следования сцен, а также отличного от интерпретации взрослых собственного видения происходившего.

Помню, как-то раз я подошёл к медсестре и сказал, что чувствую себя очень странно, у меня ничего не болит, но все звуки как будто долетают ко мне очень и очень издалека, и всё вообще происходит как будто бы не со мной. После моей путанной попытки объяснить своё состояние, я удостоился градусника подмышку и внимательного оценивающего взгляда, которым взрослые обычно смотрят на тех, кого считают придурками. В общем, мне было сказано посидеть на кровати, и тогда, мол, всё пройдёт. Ничего, конечно же, не прошло, но после подобного взгляда мне было ясно, что искать врачебной помощи здесь бессмысленно, а может быть даже опасно.

Затем были разные сцены, которые я почему-то не могу уверенно отнести к конкретному периоду госпитализации. Например, перевод из одной палаты в другую. Сначала мне казалось, что это произошло в стоматологическом отделении, где я лежал с переломом челюсти, но в «переведённой» палате обнаруживаются персонажи из первого, «офтальмологического» эпизода. Вся больница соединилась во мне в одно единственное монотонное пространство, пронизанное общим чувством бесконечной потерянности и одиночества.

Должно быть, именно тогда я принял внутрь критическую массу пустоты, после чего привычная жизнь начала разъезжаться в разные стороны, перестала быть цельной, в ней начали зиять чудовищные пробелы, заполнить которые мне никак не удавалось.

Словно та чёрная бездвижная темнота, в которую я на неделю погрузился, чтобы спасти зрение на правом глазу, укоренилась и начала распространяться по всей моей душе. Быть может, я ненароком шагнул за обычно тщательно охраняемую границу в своём восприятии, когда начал видеть в непронцаемой тьме странного вида движение, вглядываясь в которое, меня начинало мутить, я ощущал головокружение и слабость.

Быть может, сказался слом привычного хода времени, из-за которого я не спал ночью и из всех доносящихся звуков слышал мерное гудение ламп ночного дневного света, превратившийся в результате в самый громкий звук в мире. Может, из-за этой разницы в слуховых ощущениях мне не запомнилось присутствие матери, которую я обвинял впоследствии в том, что она оставила меня совершенно одного там, на больничной койке. А может, во мне говорила обида за то, что им так и не удалось заполнить во мне эту бездну отчаянной недолюбленности.

Порой мне кажется, что именно тогда я сдался, смирился где-то глубоко внутри себя с тем, что мне никогда не получить родительского признания и любви. Видимо, я ожидал, что уж после такого всё неминуемо изменится, обнимет меня мама, заметит папа, но вместо этого они взяли эти эпизоды на вооружение, когда впоследствии возникала необходимость доказать мне несостоятельность любого самостоятельного мышления.

Так в наш семейный обиход прочно вошли фразы «у тебя и рогатки не стреляли» и «на качелях тебе, конечно, кататься тоже никто не запрещал».

Тет-а-приори-тет

При всей некоторой запутанности моей нынешней жизни в ней, оказывается, есть уже весьма определённые устойчивые тенденции. Например, я точно знаю, что буду продолжать практики медитаций, освобождения и просветления ума (к которым я отношу и психонализ). Внутренняя свобода, свобода духа, чистота и пластичность ума являются для меня безусловно и безоговорочно ценными, не требующими какого бы то ни было материального выражения и подтверждения, применения к чему бы то ни было.

Я стремлюсь к освобождению не для каких бы то ни было достижений в жизни, но использую любую жизненную ситуацию для очищения. Именно жизнь нужна мне для просветления, но не просветление для жизни. Лишь в просветлении есть жизнь.

Всё, абсолютно всё, будь то работа или не-работа, творчество, отношения, конфликты, привязанности, лень или скука — всё несёт материал для роста и освобождения, пока ещё есть чему расти и что очищать. С того самого момента, как первый проблеск понимания шевельнулся в моём уме, все явления жизни превратились в элементы пути. С каждой распознанной частичкой пути элементов становится всё меньше, жизни — всё больше. Нет смысла отказываться от чего бы то ни было, потому что всё в равной степени приближает тебя к просветлению. Нет смысла искать чего-либо иного в просветлении. Это гармоничное впадение реки в океан. Пока есть река, она стремится попасть в океан. Когда есть океан, более нет ничего, кроме океана.

Опыт переживания пустоты, недвойственного восприятия, дзен, ригпа вне зависимости от названия является безусловно гениальным открытием Будды Шакьямуни, практическим и конкретным, доступным и достижимым состоянием ума любого человека. Чем больше я углубляюсь в понимание этого состояния, тем больше осознаю величие и значимость Будды как учителя, философа и учёного, а также очень даже практического психолога, если хотите.

Естественно, что учение подобной силы я считаю уникальным и (всё ещё) незаменимым для человечества. Естественно, что я поддерживаю любой труд по его развитию и сохранению.

Разумеется, я всем сердцем принимаю три буддийские драгоценности. На этот счёт более нет сомнений.

Ego go

Оглядываюсь в прошлое, вижу, что друзья часто отправляли меня по ложному следу. Например, мне советовали прекратить вести блог, перестать общаться с читателями, дескать потому как нельзя творить ради одобрения. Хотя почему, собственно, нет, мне никто так и не ответил.

Сейчас, когда во мне стало чуть больше меня и чуть меньше других, когда внутренний мой взор стал острее и стабильнее, я вижу, что ведение дневника играет в моей жизни очень важную роль. Это способ фокусировки энергии, концентрации, интеграции моего опыта, осмысления и инкорпорирования произошедших со мной событий, моих реакций на них, непосредственно в мою личность.

Далеко не всегда удаётся в посте прийти к какому-то ни было однозначному заключению, однако после каждой попытки ты становишься чуточку более цельным, будто стягивая разметавшиеся волосы резинкой.

И путь я никогда не отращивал волос, однако мысли мои постоянно норовят разъехаться. Без средств интеграции личность становится слишком эклектичной, разрозненной, в душе воцаряется хаос и анархия, в то время как цельность души является необходимым условием достижения оптимального переживания реальности.

Только и остаётся, что подтвердить ещё раз давно озвученную истину — ничему и никому нельзя верить на слово. Любое знание должно быть подвергнуто критическому анализу, приниматься только после тщательного обдумывания и проверки на собственном опыте.

Этого практически невозможно добиться без наличия сильного независимого «Я». Поэтому первое, чем следует заняться — созданием, усилением, лечением и очисткой своего собственного Эго.