Сегодня мне снова снились картины. На первой было изображено некое подобие космической станции на летающем острове, с выдающимися там и сям вверху и внизу трубами, мачтами, лесенками и прикреплёнными к ним колёсами. Задник был прорисован реалистично и изображал фрагмент какой-то из известных туманностей, в изобилии нащёлканых стариной Хабблом. Сама станция была в тёмных тонах и скорее напоминала гору мусора, зависшую на левитирующем в пространстве куске земли. Фон был тепло-жёлтым с оранжевыми вкраплениями, сам объекты — мутно зелёный, немного подблуренный или не слишком чётко выписанный. Второе полотно изображало Путина, озабоченно выбегающего с мероприятия, по форме напоминающего детский утренник. Сам путин также…
Очень часто я чувствую себя неуверенно, потому что не получаю обратной связи. Хорошо я сделал (свою работу) или плохо? Получилось или не получилось? В плюс пошло или в минус? Нельзя узнать, хорошо ли ты уложил волосы или отгладил рубашку без зеркала. Однако парадокс нашей жизненной ситуации заключаются в том, что те, кто вызывался исполнять роль наших зеркал, зачастую не знают, вообще говоря, как это делается. Зеркала молчат, искажают или проецируют что-то, не имеющее к тебе ни малейшего отношения. Рассчитывать на безупречность зеркал бессмысленно. Обратную связь нужно получать активно, не ожидая, что она сама поступит своевременно.
Оказывается, у меня есть поклонники. Этот факт меня смутил до невозможности. Ведь сам я не особенно серьёзно отношусь к своему творчеству. Я не сижу, не шлифую свои тексты, не размышляю долгими осенними, зимними и прочими вечерами над способами упаковки слов в предложения, на композицией повествования, не подбираю ритмы и не пытаюсь управлять скоростью. По-крайней мере, я не делаю этого осознанно. Поэтому мне всегда кажется, что моё творчество недостойно похвал. И вот, смотри ж ты. Кто-то читает, кому-то нравится, кому-то помогает. Нет, правда, каждый раз, когда я слышу об этом, мне начинает казаться, что меня разыгрывают. Я смущаюсь, отшучиваюсь и пытаюсь…
Вы таки будете смеяться, но всё снова упёрлось в детство и проблемы с родителями. Это неприятно, это отрицается, над этим смеются, но факт остаётся фактом — каждый раз, распутывая хитросплетённый клубок сложных эмоций, я упираюсь в холод детства, отсутствие поддержки, тепла, поощрения, в запрет жизни, чувств и желаний, в удары по больному в качестве основного средства коммуникации, в обвинение как средство управления и прочия, прочия, прочия. Это совсем НЕ ерунда. НЕ мелочь. НЕ оправдание. Это нельзя игнорировать. От этого НЕ получится отмахнуться. Это действительная картина моего мира. Которую я только начинаю понемногу разноображивать.