Голографическое "У" » Archive by category "путешествия"

Забота

Самое поразительное, что всё это время я ощущал постоянное чувство защищённости, упорядоченности, непрекращающейся заботы о себе. Несмотря на град ударов, составлявший большую часть дневных мероприятий, меня не оставляло чувство справедливости происходящего. Странно, но в этом действии было гораздо больше тепла, чем во всём нашем расчудесном семействе. Даже на мгновение у меня не возникло мысли, что целью подобной практики является издевательство надо мной лично. Продуманность и забота ощущались в каждом элементе процесса, в каждой его детали. В том, что и как говорил танто, отвечая на вопросы, в скорости, с которой он нёсся со своей палкой к каждому, сложившему над головой руки, в его таком же охрипшем голосе. Когда под конец сессина удары переставали действовать, он больше полагался на крик, он безумно стучал в пол, тряс тебя, выкрикивал какие-то фразы поддержки. Часто я слышал за своей спиной хлёсткие звуки ударов, и, случайно повернувшись однажды, краем глаза увидел, как танто хлещет палкой себя по бедру. Позже мне рассказали, что всё выданное практикующим количество ударов танто должен нанести и себе. Не знаю, впрочем, насколько это соответствует действительности.

Эмотикон

Мне снились лица. Длинная череда лиц с различными выражениями на них, проигрываемыми в чудовищно замедленной съёмке. Я видел выражение лица и ощущал эмоцию, которую оно выражает. Чувствуя изменения силы отклика по мере изменения мимического рисунка. Это был мучительный, изматывающий тренинг, замыкавший на себе всё моё внимание, пожирающий все мои силы и заставлявший меня желать его прекращения. Похожим образом чувствуешь себя, слушая музыку, переборщив с приятельской трубкой мира. Слишком тяжело, слишком долго. Меня удивляла подробность этих образов и само их наличие. Во мне есть целый каталог всевозможных мимических рисунков с присоединённым к ним эмоциональным значением.

Ради забавы я попытался представить себе голую женщину. Тут же возник необычайно детальный образ, однако желания не было.

Я попытался себе представить решение своего коэна, и у меня ничего не получилось.

Потом я провалился в сон.

The Gain

Тогда, под градом палочных ударов, я начал кричать. Я начал кричать так, как не кричал никогда в своей жизни. Крик рвался из самых глубин моего существа, на время я стал самим олицетворением ярости. И вот, когда я дошёл до самого пика этого безумного напряжения, вдруг выяснилось, что отступать больше нельзя. Как только я останавливался перевести дыхание, за моей спиной вырастал монах с плоской бамбуковой палкой и начинал яростно лупить меня по плечам, сопровождая действие таким же безумным криком. И всё начиналось снова.

Мой голос был сорван, во рту стоял привкус крови. Мои плечи раздулись, лопнули, потом запеклись и снова лопнули. Каждый удар палки пронзал всё тело обжигающей болью. Мои руки сцеплялись в замок, потому что иначе мне не хватало сил выдавать то же количество энергии. За одну сорокаминутную сессию моя одежда пропитывалась потом так, что её можно было выжимать, а высохшая одежда покрывалась узорами соли.

Тогда я начал учиться. Мне кажется, с такой скоростью я не учился ещё никогда. Я понял, что сама эта боль — мой помощник. Я вдруг почти физически ощутил, как беру рукой эту энергию за загривок и несусь куда-то с невероятной скоростью.

Во мне один за одним словно взрывались заряды. Жизнь пронеслась перед моими глазами, и далеко не самая приятная её часть. Каждое воспоминание несло свой заряд боли, который больше не было нужды сдерживать, и я жёг их почти с наслаждением. Отправлял в эту прожорливую ненасытную топку, помогающую мне выскочить из лап ума, возвращаясь в который, я неизменно получал новую серию ударов. Однако и воспоминания скоро закончились, так что пришлось учиться дальше.

Я пытался хитрить, пытался игнорировать, пытался бороться, пока наконец не научился смиряться. Для этого мне пришлось перешагнуть через страх смерти, через физическое ощущение паники, через невозможность дышать и глотать слюну, через разламывающуюся от перенапряжения голову.

В конце концов я принял происходящее. Я готов был провести в дзендо целую вечность и умереть, если потребуется. Поэтому меня не взволновали неожиданные отмены перерывов, превративших и без того суровое испытание в настоящий марафон на выживание. Иной раз, когда монах снова наседал на меня, мной овладевало некое злобное злорадство. Я почти кричал ему в лицо: «Убей меня, ну же! Мне всё равно! Я или пройду испытание, или решу свой коэн, или сдохну!»

Когда же вдруг возвращались мысли и панические настроения, я поднимал сложенные ладони кверху в жесте, обозначающем: «Мне требуется помощь!»

И монах незамедлительно возникал за моей спиной снова.

Da Tempo Барселониада

Нет, блядь, ну что опять? Сука, ну какого хрена? Какого лешего, старый ты хрыч, ты сидишь и пялишь на меня мутные свои залупеньки? Конечно, я понимаю, что нарушил твою многолетнюю безмятежность. Да, возможно, это и чересчур — явиться в твой охраняемый, недоступный для большинства живых обитателей этого мира шести-часовой утренний покой. Но всё же, что именно в моём облике заставляет тебя оторвать налитые застарелым негодованием глаза от свежей утренней газеты и смерить меня настороженно-презрительным взглядом? Мои пыльные кроссовки? Моя потная майка? Мои горящие чуть больше, чем следовало бы, глаза? Теннисный мячик, которым я с увлечением стучу по мощённому тротуару только для того, чтобы не остановиться и не уснуть посреди незнакомого района? Сука, ты бы знал, сколь много незначительных в мировом масштабе событий привело меня к тебе из Минска в эту твою сраную Барселону.

Читать далее

Только один из рассветов

Если вы американец или европеец, постарайтесь придерживаться одного простого правила. Когда в следующий раз вы покинете клуб поутру и вам вдруг захочется податься следом за идущей поодаль парой людей, попробуйте остановиться на мгновение и спросить себя: «А не русские ли это?» Если ответ по вашему мнению положительный, немедленно возвращайтесь.

Понимаете, дело вовсе не в том, что русские могут вам угрожать, напасть на вас или ещё что-нибудь в таком духе. Нет. Тем не менее, русские могут нести в себе смертельную опасность. Видите ли, вся штука в том, что Россия, как в общем-то и все прилегающие пост-совесткие страны — это чистилище. Понятно, что, строго говоря, весь мир наш — чистилище, но всё же каждый отдел этого мира устроен немного по-своему. Так, например, там встречается ад пресыщения удовольствиями, ад рутины, ад неизменности, ад скуки, но Россия — территория по-своему уникальная. Россия — это ад Боли.

Здесь убивают, насилуют, издеваются над родными, близкими, женщинами, стариками, детьми. Здесь учителя глумятся над учениками, родители над сыновьями, отцы насилуют дочерей, а сила используется чтобы поставить на колени или развернуть раком. Россия — страна насилия, неукрощённого, дикого, безумного, бессмысленного, животного. Это насилие физическое, ментальное, политическое, социологическое и религиозное. Здесь нет, вообще нет ни единого способа укрыться, избавиться каким бы то ни было образом от чудовищной воли, в любой момент готовой смять тебя и растереть об асфальт, как свежесхаркнутую соплю.

Поэтому следует проявлять определённую осторожность в местах, где выработанная годами привычка осаживать, сдерживать раскалённую безумную ненависть может случайно ослабнуть. Места, где обожжённое сознание может ненароком расслабиться, будь то под влиянием наркотиков, алкоголя, чрезмерного покоя и ощущения безопасности. Тогда клетка, сдерживающая цепных псов ярости может дрогнуть и выпустить на свободу всех алчных до свободы духов.

Когда мы с Сашенькой выдвинулись из DC10, кровь наша ещё кипела. Автобус ждать было невмоготу, нестерпимо хотелось движения, поэтому мы отправились пешком. По пыльной пустынной испанской дороге от заброшенного аэропорта, переоборудованного некогда в один из самых отвязных клубов Ибицы. Долгое время здесь не было даже крыши, и проносящиеся над головой в ночном небе самолёты вызывали совершенно непередаваемые ощущения, обыгрываемые, вплетаемые в нервную пульсирующую ткань рейва, они наполняли и без того неспокойную ночную жизнь новой мистической силой.

Сначала дорога была довольно простой — широкая асфальтированная полоса без видимых препятствий. Оглянувшись, чтобы встретиться глазами с лучами недавно взошедшего солца, я заметил довольно большую группу людей, движущихся вслед за нами. Мы пошли дальше. Ближе к повороту дорога стала сужаться, тропинки по обочинам — исчезать, у поворота же они оборвались вовсе, оставив вместо себя лишь вкопанные в землю бетонные углы для слива воды. Вдоль оживлённой развязки на скоростной авто-магистрали.

Недолго думая, мы пошли по желобам, переступая с одного скоса на другой, подчиняясь продолжающему бушевать внутри ритму. Во рту стоял противный запах, от которого приходилось постоянно сплёвывать. Пройдя ещё пару сот метров, я вдруг понял, что если я продолжу плеваться, то очень скоро мне захочется пить, потому как идти по скромным расчётам предстояло около часа. Жажда уже подступала, поэтому приходилось терпеть.

Где-то желоба заканчивались, и нам приходилось выходить на дорогу, в остальное время мы предпочитали жаться к обочинам и прилегающим к трассе строениям, изредко появлявшимся в поле нашего зрения. Долгое время мы шли молча, словно договорившись не сбиваться с ритма. Затем нас обогнала машина скорой помощи. И ещё одна. Я оглянулся, и не увидел за собой ни единой души.

Интересно, сказал я Сашеньке, куда подевались все шедшие за нами люди, ведь другого пути у них не было, либо продолжать идти по дороге, либо развернуться и пойти обратно. Сашенька лишь отмахнулся, продолжая сосредоточенно отмеривать шаги. Ужасно хотелось пить. Города всё ещё не было видно.

Спасал ритм, бушующий внутри огонь, страстно двигающий тело вперёд, слепой, не разбирающий дороги, словно разогнанный до предела летящий с горы паровоз.

Keep it simple. One foot goes after another. Keep it simple. One.

Мы шли долго, и всё это время за нами вставало нестерпимо яркое, до белизны, солнце. Обжигающее лишь зрение, но не кожу. Рядом пролетали машины, под ногами хрустел песок, на глаза попадалась какая-то скудная растительность, заводы, ограды. Вскоре появились первые остановки, признаки города.

Когда мы пришли к аэропорту, первым делом я отправился на поиски воды. Времени до автобуса было достаточно — что-то около восьми минут. Однако ни одного киоска на входе не обнаружилось, автомат же, казалось, нарочито издевался надо мной, выплёвывая старательно загружаемую в него мелочь.

В конце концов мне пришлось смириться с мыслью о том, что утолить свою жажду я смогу ещё только через полтора часа, и я вернулся к начинающему волноваться Сашеньке.

Параллель. Начало

Верхнее облако было голубым, однако на фоне тёмного неба выглядело практически белым. Его подпирало другое, более массивное и плотное, иссиня чёрное, подкрашенное снизу светом большой оранжереи города. В белом вспыхивали время от времени молнии, и тогда оно становилось ещё светлее, легче и прозрачнее, и тем массивнее выглядела чёрная, плотная грозовая масса в его основании.

Пока я разглядывал облака, чуть не врезался на ходу в чётвёрку людей, двое из которых были одеты в камуфляж и носили краповые береты, они стояли, широко расставив ноги, руками сжимая на груди по автомату. Двое других были молоденькими девушками, одна из которых разговаривала по телефону, с возмущением рассказывая невидимому собеседнику, что понятия не имеет, за что, на каком основании, зачем её обложили матом просто так, во дворе своего дома, на улице, где она сейчас и находится. Молодчики в форме натянули по глуповатой ухмылке и явно никуда не торопились.

Первая мысль, возникшая в моей голове при внимательном взгляде на ситуацию звучала приблизительно следующим образом: «Позвольте, но ведь сегодня даже не среда!» По инерции я прошёл сквозь эту группу и только потом начал соображать, пытаясь понять, что же, собственно говоря, происходит. Я оглянулся, и ещё раз, но так и не понял, требуется ли моё участие. Никаких просьб о вмешательстве не прозвучало, ответственные спасатели, очевидно, уже предупреждены, стало быть, здесь я вряд ли смогу пригодиться.

Чуть позже я уже снова думал об облаках и небе, том самом вечном небе, в объятиях которого чего только не происходило на земле. Чёрное облако тем временем начало незаметно разрастаться, отхватывая всё больше и больше пространства, постепенно всецело вытеснив из видимости белое. Затихший воздух был тёплым и влажным, и, как это часто теперь со мной бывает, вдруг перенёс меня на другие, не менее жаркие улицы Барселоны, так прочно обосновавшегося в моей душе города. Места, всё более приобретающего атрибуты личной Мекки, пункта назначения моих многократных паломничеств, прибежища для зализывания ран и восстановления растраченных в бесконечных метаниях сил.

Такое уже далёкое лето

Всё течёт, всё меняется. Чем больше ты начинаешь делать, тем больше ты успеваешь пройти, тем дальше друг от друга отделяются сутки. Всё течёт, всё меняется. Кафе дел Мар больше не маленькая кафешка у моря, теперь это большое лаунж-кафе со своим баром, обширным открытым залом с плетёными диванчиками, собственным блэкджеком сувенирным магазином и рядом столиков у береговой линии.

Но удивительное дело, в этот раз мне намного больше нравилась музыка из соседней Мамбы.

Традиция провожать уходящее солнце аплодисментами всё ещё жива, и это радует.

Голландской медицины обожания пост

Итак, сегодня подтвердились некоторые нехорошие опасения. Благодаря стараниям голландских медиков проблемы с моим правым глазом дали осложнения. Чего (разумеется) можно было бы избежать, будь лечение назначено в первый месяц. Местный специалист назвал это типичным для страховой медицины случаем. Врачам не выгодно назначать сложное лечение на ранней стадии течения болезни, потому что потом очень сложно доказать необходимость такого назначения (особенно в случае возникновения осложнений). Сейчас вполне может оказаться, что изменения в сетчатке уже необратимы, но если повезёт, может помочь операция.

Читать далее