Posts from: Октябрь 2011

Области выского напряжения

Сегодня я буду писать через силу. Потому что прошёл всего день, как я вернулся после больничного, а эмоций столько, что хватит на затяжную истерику. Но вся шутка в том, что именно в такой ситуации тяжелее всего начать. Очень сложно начать расставаться с накопленным. И так было всегда. Вот, скажем, в детстве мне очень помогало рисование. Я садился за стол, клал лист бумаги, брал ручку или фломастеры, карандаши, и начинал чертить какие-то линии. Одну, другую, третью. Как правило это были какие-то тянущиеся вверх щупальца, похожие то ли на водоросли, то ли на ленты.

Иногда они закручивалсь в круги, иногда в полумесяцы, иногда это были горы, какие-то марсианские пейзажи. Как-то раз я заметил, что порисовав, мне становится легче. Если меня что-то злит, беспокоит, если мне тоскливо, можно было сесть за стол и рисовать, рисовать, рисовать. И будет тяжело, и каждая линия станет продолжением твоего переживания, нитью клубка, который нужно распутать в себе. Но только не всё так просто. Чем больше клубок, тем больше на него нужно сил. Потому что каждая нить — это струна боли, и нужно сыграть на великом множестве таких струн, чтобы тебе стало немножечко легче.

И потому порой ты садишься перед чистым листом, и понимаешь, что не в силах. Ты не можешь даже начать, потому что знаешь, что будет. Но иногда всё же толкаешь себя вперёд, и первые штрихи похожи на удары, они резки, грубы и агрессивны. Хаотичны, безумны, стремительны. После того, как спадает первая волна, линии немного успокаиваются, начинают складываться в формы, очерчивать контуры неясной внутренней картинки.

Линии, линии, линии. Свет, тени, полутона. Когда-то я самостоятельно, ничего и никогда на эту тему не читая, ни от кого не слышав и ни у кого не учившись, обнаружил, что весь мир вокруг меня нарисован светом. Я помню, как стоял на улице и смотрел на облако. Большое кучерявое июньское облако, смотрел на него и думал, как же добиться сходства, из чего же оно слагается. Смотрел на светлые, тёмные пятна, вглядывался в оттенки и перепады цветов на его округлых боках, и тогда до меня дошло. Ведь всё, всё что мы видим — есть свет. Нет линий. Нет контуров. Есть только игра света.

Тогда я открыл для себя полутени, штриховки, мои рисунки стали более объёмными, более живыми, менее графичными. Помню, я пробовал даже вовсе обойтись без чётких контуров, составляя контрастные переходы из мелких-мелких штришочков, и рисунок всё равно читался, выглядел немного иначе, но он всё равно передавал то, что я задумал.

Рисунок жил со мной, рос и развивался, взрослел. Карикатуры сменились драчками, затем — комиксами и смешными картинками. Были фанфики и пародии на рекламы. А затем как-то плавно началась эра секса. Не помню точно, когда я впервые попытался нарисовать голую женщину. Кажется, меня об этом попросил мой одноклассник. Помню, получилась какая-то жуткая бабища, отчего-то при этом обутая в сапоги. Парням понравилась, мне — нет. Затем был какой-то промежуток, пара вялых попыток, но — нет. И только позже, когда в одной из ночных программ мелькнула передача о каком-то современном художнике, и я мимоходом увидел пару отлично выполненных (порно)графичных картин, я подумал: «Хей, вот это здорово!» И взялся за дело.

Наверное, в жизни действительно мало что может сравниться с силой сексуальной энергии. Мне, которому уже тогда было тяжело сталкиваться с трудностями, удавалось завершать проработанные в деталях порно-картинки, работать над каждой по нескольку дней, часами прорабатывая детали. Кажется, тогда и ковался мой сексуальный характер, потому что объезжать этого жеребца я начал, по сути, намного раньше, чем впервые занялся сексом. Вообще, иногда это походило на пытку — изматывающее, изнуряющее, но в то же время невероятно волнующее действие.

Линия, ещё линия, они не просто появляются на бумаге, они прикасаются, они гладят, они становятся моими руками, пальцами, языками, нервами. Пока падают линии, горит костёр, и нужно уметь подбрасывать дрова, чтобы не пыхнуло так, что уже не получится потушить, и чтобы не утихло невзначай, не погасло. И каждый раз — это сладкое поражение. Иногда раньше, иногда существенно позже.

Должно быть, тогда и правда оформился сексуальный стиль, долгое время доминировавший среди моих предпочтений. Очень уж похожие эмоции я испытывал во время занятий любовью со своей первой женщиной. Точнее, как сказать. Не сразу. Не с первой попытки. Далеко не с первой. Одна за одной. Раз за разом. Пока наконец движения не слились в непрерывность, линии не замкнулись в контуры, не начали рассказывать историю символы. И вот тогда, именно тогда занятия любовью стали удивительно напоминать рисование. Прикосновения, поглаживания, поцелуи, покусывания; здесь, там, ближе, дальше, вздох, вздрогнувшая кожа, изгиб, сопротивление, тяжёлое дыхание, пламя, бушующее в крови, тот самый костёр, который требуется укротить, сила, которую нужно расчитать, дозировать, направлять, сдерживать, отпускать. И победа, сладкая, как то самое поражение.

Переключение контекстов

Читая утреннюю газету, наткнулся на статью о подготовке к вступительным экзаменам. Среди советов по снижению волнения был один следующего толка: представить себя в воодушевляющей ситуации. Например, если вы любите играть в футбол, можно представить момент, когда ты забиваешь гол. Потом перенестись обратно, оставив это чувство длиться в текущем моменте. Ну что тут можно добавить. Разве что практика медитации делает такие переключения более лёгкими, потому что в целом снижает степень привязанности к конкретным состояниям.

Эмпатия

Эмпатия — это способность сопереживать другому человеку, живому существу или их образу. Лично у меня это проявляется как отчётливая гамма чувств, возникающая при общении с человеком. Если человек переживает боль, я ощущаю боль, если человек радостен, я испытваю радость, если он нервничает, я тоже чувствую нервозность. В действительности порой очень сложно определить — где твои собственные чувства, вызванные внутренними причинами, а где — отражение чужих эмоций. А умение проводить это различие, как показывает практика, зачастую оказывается критичным.

Что стало причиной столь развитой чувствительности я пока не знаю. Подозреваю впрочем, что дело здесь именно в отсутствии личных границ и стремлении к слиянию и подстройке под нужды окружающих. Кстати, не в последнюю очередь именно из-за этого я стал с какого-то момента сторониться других людей. Мне нужно было выстроить наконец своё собственное эго, в присутствии других людей же оно сминалось и размывалось снова. Потому пришлось какое-то время поноситься с ним как с рассадой — оберегать от агрессивного внешнего воздействия до тех пор, пока росток не окрепнет настолько, что его можно пересадить в реальную среду.

Наверное, я бы сам и не обратил на это своё качество внимания, если бы не мой психоаналитик, начавший время от времени делать акцент на этой моей способности. Понаблюдав за своими взаимодействиями, я обнаружил, что в действительности могу очень много сказать о текущем состоянии человека, просто побыв в его присутствии. Я считываю сомнения, угрозу, слабость, воодушевление, апатию. Это касается моих коллег, менеджеров, начальства, друзей и женщин. Если подумать, то это очень и очень полезный навык, если им научиться пользоваться.

А поучиться здесь есть чему. Пока что у меня есть личные предпочтения относительно состояний. Поэтому, словив «желательное» состояние, я пытаюсь его удержать, почувствовав «негативное» воздействие, я стремлюсь его устранить. Всё это требует определённых усилий, отжирает ресурсы, в простом (реактивном) исполнении ещё и делает зависимым от состояния другого человека. На экслуатации этого эффекта, к слову, и основаны телесно-ориентированные техники манипуляции вроде того же НЛП.

Но реагировать не обязательно. Можно чувствовать, но по-прежнему выбирать своё действие. Для этого, правда, нужна серьёзная практика, прежде всего нужно вообще понять, сойти с привычного способа идентификации себя с испытываемым состоянием, найти новое фундаментное пространство, способное служить буфером для переключений. Идеальным пространством для этого является пустота.

Думаю сейчас над этим и удивляюсь, насколько действительно плодотворными оказываются неблагоприятные условия роста для формирования неординарных навыков. У меня уже порою возникает чувство, что вскоре я буду благодарен своему не слишком счастливому детству за все свои ключевые умения.

Кого же благодарить за то, что мне повезло столкнуться с буддизмом и понять его практики, я пока не уверен. Думается мне, что не последнюю роль в этом сыграла сила и мудрость моего собственного духа, направившего мою подслеповатую эгу по пути.

For what it worth

Все мы кое что поняли сегодня.
Гы гы гы.
А если серьёзно, то правда, когда начинаешь замечать, что проносится в твоей голове, то... Как бы это сказать. Сегодня вечером в моей голове разыгралась настоящая драма с сюжетом, завязкой, кульминацией и развязкой (обошлось на этот раз без катарсисов, и на том спасибо). Сколько же интуитивных догадок обгоняет в действительности настоящее (хотя, какое из них настоящее?) знание... Ведь свои «три часа тишины» я написал задолго до того, как хоть что-то начал понимать в буддизме, до того как продвинулся в анализе, это было просто безмолвное озарение, которое я резво-резво бросился записывать в свой уютненький. Но шутка в том, что всё уже содержалось в том озарении. Всё, что я делаю сейчас — это уточняю слова, которыми его можно передать. Ведь уже тогда я понял, что мои переживания происходят исключительно в моей голове, и разница между записанным на диктофон практически белым шумом и картинкой бури субъективных переживаний была столь разительна, что я просто обмер на месте. Вот же оно всё, сука, как на ладони. Весь буддизм умещается здесь, вся Пустота, в совмещении этих двух картинок. Крышесносные, запредельные, неуёмно страстные переживания, и в то же время три часа активно происходящего ничего.

Звон разбитых сердец (butt hurts')

Смотрю, как потихоньку отваливаются мои френды, рефлексирую. Понятно, что то, что я сейчас пишу, мало кому интересно в действительности. Но и пишется не для этого. Так выходит, что я действительно не могу не писать — это мой единственный рабочий способ прожить недопрожитое. И всё хорошо, когда полоса белая, но сейчас явно не тот случай. Я ушёл в себя, мне ни до кого нет дела в действительности, хотя какая-то моя часть страстно мечтает о простом человеческом общении. Однако есть и другие части, бегущие от любой близости как от огня.

Нет, я не буду ничего менять, по крайней мере пока. Я готов расстаться со всеми своими друзьями, если так повернётся судьба. Не потому, что совсем не ценю их, но потому, что хочу пройти своим путём.

Я не хочу играть роль хотя бы в своём блоге. Это мой дневник, настоящий дневник, состоящий из моих мыслей и переживаний, изредка переплавляющихся во что-то более универсально-понятное. Если же моя жизнь кого-то задевает — ну что же, так бывает. Всё меняется, люди приходят, люди уходят, и ничего нельзя удержать.

Слишком долго я стремился быть понятным и нравиться всем. Сейчас я тренируюсь оставаться в своих границах. Я учусь отпускать. Я учусь не поглощать. Я учусь быть собой и давать другим право меня любить или НЕ любить. Но и в свои права я вступаю более настойчиво.

Мой блог — моя территория. Я не всем рад. Я не всем отвечаю. Иногда у меня просто нет времени. Иногда мне лень вестись на провокации. А иногда я даю выход своим эмоциям. Да, наверное, со стороны действительно не слишком дружественная позиция. Но... Такая она есть, и другой в ближайшее время не будет.

Я бы и рад блевать радугами и испражняться фиалками, но сейчас я работаю с болью, со страхом, с подавленной агрессией, с вещами, плохо переносимыми нормальными людьми. Это может не нравится, это вполне естественно, да чего там, мне самому это не по нраву. Я предпочёл бы, чтобы во мне всего этого не было. Я с радостью сделался бы счастливым, позитивным, довольным жизнью существом, но то-то и оно, что для этого я должен разобраться со своим тяжёлым багажём.

Я рад бы любить людей, но пока ещё — не люблю.
Я рад бы смеяться, но пока что я чаще плачу.
Я рад бы дружить, но мне слишком тяжело уживаться с другими.
Я рад бы любить, но всё ещё чертовски боюсь предательства.

Я умею быть в одиночестве. Это было первое, что я сделал, когда дорвался до практики — устранил невыносимость изоляции. Сейчас я могу согреть себя в любых обстоятельствах, даже если вокруг вообще никого не останется. А раз получилось это, значит получится и всё остальное.

Любить, смеяться, радоваться, дружить.
Срать радугами... Тут уж как повезёт.

Больничный трип

Приболел, в голове вяло роятся какие-то мысли, на которые и забить бы, но они всё равно появляются и появляются. Вообще так постоянно бывает — пока с мыслью что-то не сделаешь, выпишешь ли, вырисуешь ли, вытанцуешь, ещё как-нибудь выделаешь, она не исчезает. Сам вопрос накопления и расхода этой энергии интересует меня неимоверно, мне чрезвычайно интересно обнаружить то нечто, позволяющее от этой накопленной энергии избавиться. Ведь если поразмыслить здраво, то всё, что доступно человеку для осознания, в самом этом сознании и происходит.

Почему же тогда нельзя просто отказаться от какой-то мысли волевым усилием? Почему нужно обязательно трансформировать её, сублимировать или вытеснять? Выпаривать накопившуюся злобу на тренажёрах, изливать подпирающие эмоции в текстах, превращать желание в последовательность действий, в результат.

От энергии просто не получается отказаться, с ней так или иначе нужно что-то сделать. Либо рассеять, либо перефокусировать, либо перенаправить, но нельзя в мгновение ока перейти из заряженного в разряженное состояние. По крайней мере так кажется на первый взгляд.

Но что-то заставляет меня сомневаться. Возможно, какие-то курпицы пока не осознанного опыта. Случаи, когда настроение менялось разительно, когда энергия падала, словно из тебя вдруг вынули батарейку. То ты был готов свернуть горы, то вдруг — раз — и полная апатия и пофигизм.

Поэтому я очень внимательно отношусь к моментам такого перехода, пытаясь заметить причину. Мне кажется, это какое-то выученное внутреннее движение, ставшее настолько привычным, что его никак не удаётся обнаружить. Созерцая, я уже успел насмотреть много интересного. Например, что субъективный мир, вообще говоря, состоит из своего рода «маркеров», мета-информации, накладываемой на происходящее вокруг. Скажем, когда рядом проносится машина, внутри появляется щекочущий маркер скорости (в свою очередь распадающийся на чувство страха и восхищения), совмещаемый с передвижением машины. Когда ты видишь птицу в свободном падении, ты чувствуешь, как захватывает твой собственный дух.

Иногда я пробую воздействовать на эти маркеры, заменять одни на другие. Получается весьма, гм, своеобразно. Как-то раз, допустим, гуляя по улицам летнего Минска, мне подумалось, что ведь по сути моя прогулка ничем не отличается от подобных променадов в Барселоне. Пытаясь оценить разницу, я вызывал в сознании воспоминание об Испании, представил, что вот где-то там, за поворотом, залегло бескрайнее море, которое не делает тебя менее одиноким, но как-то смягчает, утешает, ободряет. Что воздух влажновато душный, что поблизости любимая кафешка, порт и качающиеся на воде человечки, ныкающие звёздочки за спину. Всё это собрано в одном единственном букете ощущений, не требующем совершенно словесного выражения.

И вот я достал этот букет и вздрогнул от неожиданности. На какой-то момент я отчётливо, явственно ощутил себя в Барселоне. Не смотря на окружающие дома, других людей, другие улицы, я уловил то же самое настроение, то же самое состояние, из которого слагалось предложение «Я в своём любимом городе». Конечно, уже в следующий момент я испугался, потому что в глубине души я всё ещё отчаянный трусишка, больше всего на свете страшашийся сойти с ума.

Сумашествие — это наше семейное табу. Нет ничего страшнее помешательства, а потому любые отклонения от нормы тщательно инспектируются, старательно исследуются и корректируются. И когда я вскидываюсь в кроватке, испугавшись увиденной в одеяльных складках змеи, мамин голос становится как-то особенно вкрадчивым, и я мгновенно понимаю, что на последующие вопросы нужно отвечать предельно аккуратно, не говорить того, что есть на самом деле, но говорить то, что мама ожидает услышать. И потому мама иногда спрашивает тебя, «как бы невзначай», застав за бубнением себе под нос, часто ли ты разговариваешь сам с собой. И ты, уловив знакомые изменения интонации, тут же формируешь корректное успокаивающее заявление. И ты не знаешь, чего на самом деле избегаешь. Просто чувствуешь, что там залегает НЕЧТО, требующее избегания. Мамы и папы, думающие, что ребёнка можно обмануть — необычайно глупые. Запутать — можно, но реальные чувства всегда будут прочитаны и будут влиять на выбор дальшейших действий по жизни.

Моя тётя сошла с ума. Тяжело прошла климакс и двинулась головой, как гласит официальная версия. До этого у бабушки было что-то подобное, но её лечили инсулиновым шоком, и ей помогло. Поэтому тётю тоже хотели лечить, но времена изменились, и принудительно не получилось. Потом, правда, в связи с неизвестными мне событиями разрешение на госпитализацию всё же было получено, но, по словам отца, «время было упущено». В результате лечения тётя из просто сумасшедшей превратилась в озлобленную сумасшедшую, фиксировавшейся на своих «мучителях» — подписавших заявление родственниках, среди которых был и мой отец. И я помню её горящий взгляд, ставший для меня эталонным выражением фразы «её безумные глаза», её искажённое лицо, помню ужасные вещи, которые она говорила мне о моих родственниках.

Понятно, что идея сойти с ума мне всегда казалась, прямо скажем, не слишком привлекательной. Да чего там, сумасшествия и ненормальности я стал бояться как огня. Возможно, именно это и привело к тому, что мой само-контроль стал не просто силён, а практически непробиваем. А после той жуткой попойки по получении паспорта, когда я потерял контроль до такой степени, что начал путать реальность и сон, и закончившейся отвратильной сценой и трещиной в отцовском ребре, хватка цензора стала всеобъемлющей, проникающей так же и во сны.

Должно быть, поэтому мне никогда не нравилось курить траву. Чтобы выбраться за пределы этой хватки мне приходилось выкуривать необычайно много, после чего меня забрасывало сразу же в крайнюю стадию укурки, минуя все промежуточные (собственно, и приносящие удовольствие) этапы. Мои ощущения многократно усиливались, и от того весь накопленный во мне страх становился просто невыносимым, тысячекратно умноженный, увеличенный, приближенный, он делался просто неотвратимым. А следом бежал не поспевающий ум — обуздать, подчинить, усмирить! Стоять, бояться! Кайф же я получал исключительно тогда, когда всё наконец заканчивалось. Когда можно было просто смотреть, просто видеть, просто слышать, без всех этих нечеловеческих ужасов вполне себе человеческого ума.

Сейчас же мне критически важно ослабить эту хватку, потому что иначе мне светит в этом мире крайне незавидное существование. Моя привычная личность — губительная, настроенная на само-разрушение, очень сильная и косная, меняющаяся крайне тяжело и неохотно. Поэтому фразу «зачем тебе это, просто будь собой» я воспринимаю с изрядной степенью скептицизма. Потому как переводится это в моём случае приблизительно как «да чтоб ты сдох, сука!»

Впрочем, переводя на буддийский, эта же фраза означает «будь Буддой», а с этим пожеланием у меня больших разногласий нет.

Да обретут, да избавятся, да узнают.

Жнём куём

Пять дней активности, два дня затишья и рефлексии над произошедшим. Иногда один, но меньше одного уже сложно. Нужно собрать, сплавить, проинтегрировать накопленный за неделю опыт. Это достаточно удобная схема, своего рода апроксимация произвольной траектории прямыми. Выбираешь цель, натягиваешь тетиву, выстреливаешь, и полетели. Без сомнений, без метаний, планомерно, одно за другим выполняя все необходимые действия.

Страх? Отстраняемся, откладываем, сносим в анализ, фокусируемся на цели. Сомнение? Цель выбрана, рефлексировать будем после. Гнев, раздражение? В анализ. Зависть, желание, тоска — в анализ. Когда есть силы и время — в тексты. Депрессия? Мы здесь уже были, тут ловить нечего. Всё бросить? Ничего не делание не приносит удовлетворения. Да и жизнь слишком коротка. Смерть всегда рядом — мне ли не знать, что ей порой не нужно вообще никаких причин.

Когда слишком сложно — оставляем необходимый минимум. Что-то лучше чем ничего. Чувствуешь силы — сделай больше. Но всегда держи в уме поставленную цель, тогда не собъёшься с пути.

А потом, в конце недели, собери все осколки опыта воедино.

Я расту очень быстро. Порою уже в конце недели я ощущаю, что меня больше не занимают проблемы, волновавшие в её начале. То, что ещё недавно вызывало терзания, вдруг выполняется легко и непринуждённо. Впрочем, эта лёгкость компенсируется возрастающей сложностью новых задач. Так и куём.

Отваливается много шлака, от чего становится проще жить. Уменьшается чувство собственной важности, эго меньше реагирует на выпады в свою сторону, из-за чего появляется пространство для манёвра в споре, в конфликтной обстановке, позволяя сохранять ясность ума и возможность выбора своих реакций. Конечно, не всё и не всегда ещё выходит, но в целом прогресс ощущаю значительный.

Хотя радости это пока, вообще говоря, и не приносит.

Ещё одна неделя ещё

Что-то мне как тому лосю, который пьёт-пьёт... В который раз не удалось выставить себе цели хотя бы на оставшиеся до нового года два с половиной месяца. Активность пошла на спад: то ли осень, то ли сопротивляюсь происходящим внутри и снаружи изменениям. Когда-то я гордился своей устойчивостью, постоянностью, заключённой даже в самом моём имени, но теперь она мне стала сильно мешать. Усилий, прилагаемых мною для того, чтобы измениться, явно недостаточно, так что я ищу, чем можно ещё усилить свою практику.

Среди рассматриваемых вариантов привлекательным кажется атака своей ригидности через телесные аспекты, йогу. Проблема лишь в том, что с йогой у меня какая-то непримиримая идиосинкразия, вид индийских гуру вызывает у меня единственное (и очень стойкое) желание — взять и уебать. Но выход был найден! В своих поисках я нашёл книгу, из которой при беглом знакомстве выяснил, что вся асана-ориентированная йога по сути является современным изобретением, миксом различных западных эзотерических учений с «bits and pieces» индуистских духовных практик.

После этого мне полегчало, я нашёл нормальную западную книжку, по которой начал понемногу вникать в суть дела. В этот момент, к слову, я осознал один из своих внутренних конфликтов — я терпеть не могу восточную культуру, но крайне уважительно отношусь к восточным духовным практикам. Тогда-то и стало понятно, что эти вещи не обязательно смешивать. Можно (и нужно) читать книги, ориентированные на западного читателя, написанные современным языком, очищенные от культурной мишуры, лишь зашумляющей смысловую передачу.

Ну и вот, пыщь-пыщь, и уже в первых абзацах «нормальной западной книги по йоге» мне и смогли наконец объяснить, какой же, собственно говоря, в этом всём заложен смысл. Почитаю ещё немного, проникнусь, и пойду подбирать себе группу.

Тем временем на работе продолжаю индексацию проблем на проекте с целью их планомерного отстрела, встречаюсь с первым сопротивлением команды («people hate change!»), учусь рулить горячими дискуссиями. Много инсайтов, много информации, каждый раз чувствую себя выжатым как лимон. Очевидно, что мои действия сейчас зачастую выходят за рамки моих собственных возможностей.

Но ведь только так и можно вырасти, правильно?

P.S. А с планом я решил пока не заморачиваться, делать то, что не вызывает чрезмерного сопротивления — книжки там, ещё книжки, снова книжки...

P.P.S. А ночью мне снились сны. Вечером, засыпая, снилась смерть, и было ужасно неприятно, что она настолько реальна и неизбежна. А утром снилось, что две мои попутчицы по длительному путешествию сладко-сладко занимаются любовью, наполняя моё сердце приятной негой, но только лишь я решил присоединиться, как выяснилось, что мы уже приехали.

Про тромбон

Осень, время свечей. Очень хочется спать. Очень хочется плед и мрмрмр. Очень тяжело работать, потому что не хочется. А вот спать, мрмрмр — как раз-таки наоборот. Хочется. Очень. Да. А на работе ни поспать, ни мрмрмр. Сегодня доделал кусок работы, маленький смешной кусок плёвой работёнки, а гляжу — и переделывать надо. А даже пледа нету. Невозможные условия для труда! Плед, что ли, принести. Кресло-качалку там. Трубку. Тапки мохнатые. Камин. Бренди. А то я всё — вайтборды да пробковые доски. Как будто враг сам себе, в самом-то деле. Не то нужно заказывать, ох не то!

А то ведь без уюта не выползает внутреннее живое. Сидит себе там, в темноте, и зенками практически не отсвечиват. Зырк так в наружний неуют, зырк. Не-е, говорит, не полезу я. Ну что я, в самом деле вам, клерк? Слово-то какое обидное — клерк! Сами вы клерки! Не буду я вылазить и творчеством вам осенять ваши поделки. Клерки вам пускай осеняют! И сидит, дуется. Я вот сегодня даже в магазин вышел, в пиццерию зашёл на еду посмотреть. То есть я хотел сначала покушать, но то сначала не было никого, то потом у посетителя инфаркт случился, скорую стали вызывать, командовать. То есть у меня из-за спины командуют, а передо мной — инфаркт и девушка в телефон вызывает скорую. Короче посмотрел я на инфаркт, на девушку, на клерка-командиршу, ещё раз грустно взглянул на пиццу и вышел на свежий воздух.

Решил зайти в магазин напротив. Вхожу в переход, а там мужик играет на тромбоне.

Неман говорил немым

Иной раз, когда процессы внутри идут особенно бурно, я погружаюсь настолько глубоко, что на время перестаю понимать родную речь. Это может проявляться в том, что я не могу разобрать, что говорится вокруг, мне начинает казаться, будто все произносимые звуки не связаны друг с другом, как если бы я слышал разговор на иностранном языке. Либо же я сам на короткий промежуток времени лишаюсь «дара речи», выдавая вместо привычных фраз какую-то жуткую фонетически неправильную тарабарщину. Потом, не без ощутимого усилия, всё снова возвращается на круги своя, речь налаживается, восприятие тоже приходит в норму.

Любопытно, что сегодня, когда на меня вновь напала сия мелкая дисфункция, официантка в кафе, которой я пытался продиктовать заказ, сама резко начала сбиваться, путаться и в конце концов совершенно засмущалась и убежала. Вот такое вот прикладное нлп, которое я всю жизнь свою сознательную считал отчаянной хуетой. Впрочем, я и сейчас о нём не слишком выского мнения.

А потом я гулял по улице, думал о цыганах, потому что при звуке паровозного гудка снова проснулась неясная тоска и тяга к переменам мест. Думал о том, какой невероятный коктейль содежится в моей крови. Смотрел на осень за окном и то ли дремал, то ли видел сон.

В последнее время я чувствую себя необычайно «высушенным». Это странное чувство, но я не могу его выразить иначе. Противоположность этому чувству — наполненность какой-то соединяющей, обволакивающей субстанцией, по которой я необычайно соскучился. В последнее время я чувствовал себя так всего пару раз, и оба раза мне снились мои женщины, и тогда я наконец спал, и тогда я наконец высыпался и просыпался отдохнувшим.

Сейчас я снова иссохшийся, и стоит меня неудачно задеть, наверное, рассыплюсь в труху и разлечусь, увлекаемый порывами ветра.

Быть «тёплым» приятно, тогда тебя будто бы окружает невидимый защитный слой, внутри которого тебе совершенно ничего не угрожает, там хорошо и спокойно, там есть радость и искренность. Где-то там, кажется, лежат все самые мои заветные ништячки и штуковиночки.

Но пока что я сух. Точнее... Местами я сух, а местами похож на болото. Болото — это застоявшаяся вода, которая должна была бежать, но по какой-то причине не добежала. Я понимаю, что этой воде нельзя давать застаиваться, иначе она становится ядовитой. В моём же случае воду двигают слова.

Я обнаружил это, когда совсем перестал писать. Это один из моих способов познания — выборочно выключать какие-то из своих привычных активностей, наблюдая за тем, что изменится. Я выключал курение, выключал алкоголь, выключал кофе, выключал людей, выключал мужчин, выключал женщин, выключал работу, выключал фотографию, и вот в какой-то момент я выключил слова. Если подумать, то и неудивительно, в общем-то, что в этот период я начал испытывать некоторые трудности с речью.

«Пиши, — говорил Кастанедовский Хуан главному герою. — Если ты не будешь писать, то умрёшь.» И сейчас я вполне понимаю, как именно подобное может происходить. Я вижу, как начинает останавливаться моя жизнь, когда из неё вдруг начинают пропадать слова.

Нужно уметь останавливать мир, но нужно уметь и его запускать.

Шум ручьями спешит к ушам

Главной причиной страдания живых существ является похуизм. Мне кажется, что именно так должно переводиться на русский английское слово «ignorance». Неведение — термин чересчур абстрактный и уже мало что говорящий. Неведение — состояние пассивное, в то время как «ignorance» предоплагает активное уклонение от знания, судорожное зажмуривание, затыкание ушей, истерический крик ребёнка, не желающего принимать несоответствие реальности своим фантазиям.

What we're dealing here is a total lack of fucking respect.

Если я ещё понимаю недоумение людей, не связанных с компьютерной индустрией, по поводу бурной реакции на смерть Джобса, то циничные выпады своих коллег по цеху игнорировать просто не могу. Это же насколько слепым, тупым и ограниченным мудаком нужно быть, чтобы не признавать тот вклад, который внёс этот человек в сферу информационных технологий.

Но увы, реальность есть реальность — в этой области так же навалом разной степени яркости долбоёбов. С этим можно только смириться и заботиться об экологии ввереного лично тебе пространства, по мере возможности не допуская его загрязнения подобными видами мудачества, ибо оное весьма токсично и губительно для здорового продуктивного духа.

Да, смерть Джобса оказала на меня влияние, которое мне пока ещё сложно оценить. Его смерть стала подтверждением, что мир неумолимо меняется, что в нём нет ничего постоянного, и что со всеми своими привязанностями рано или поздно придётся проститься. Нужно быть готовым отпустить любой кусочек мира в каждый момент времени. По-своему это уникальное событие, потому что Джобс, помимо своего обычного человеческого статуса стал ещё и легендой, великим духом, одним из отцов основателей мира современной цивилизации. И пусть компьютеры не изменили мир, действительно не изменили, но тем не менее уроков было пройдено великое множество, были бы глаза, чтобы видеть, да уши, чтобы слышать.

Из других новостей — на этой неделе мой испытательный срок закончился, меня повысили в должности и дали немножко денег, как и было договорено при устройстве на работу. Под мою опеку перешёл небольшой уютненький коллектив минского филиала нашей конторы, вместе с которым нам и предстоить порешать некоторое количество задач. Сейчас я занимаюсь тем, что постепенно внедряю адаптированный вариант одного из аджайл-процессов. Полёт пока нормальный, изменения начинают приносить первые плоды, людям в основном нравится.

Чем пользуюсь. Когда возникают сомнения и желание отложить принятие решения — вызываю образ смерти в своём сознании. Если поместить любую из житейских или же рабочих сложностей на одну планку со смертью, как правило все остальные проблемы тут же сдуваются. Когда хочется всё бросить — вспоминаю, что я уже дважды это проделывал без существенных изменений. Моя усталость не связана ни с работой, ни со страной проживания, ни с наличием или отсутствием вокруг меня людей. Когда я не вижу смысла в том, что делаю, я вспоминаю о «контролируемой глупости» — способности выполнить любое действие просто потому, что ты принял такое решение. Продолжаю заниматься психоанализом, открываю всё новые и новые удивительные взаимосвязи внутри своего собственного мира.

Плюс, добавил немножко усердия к медитациям и размышлениям над ключевыми вопросами, меняющими поведение. Начал использовать в медитациях колокольчик — пока что действует безотказно, мгновенно вырывая из пике забытья и на какое-то время оставляя в чистом нетронутом осознании.

Читаю книги. По менеджменту, по буддизму, по йоге, взялся за шестую книгу Кастанеды. В общем, жизнь идёт понемногу, но я всё ещё недоволен своими действиями.

пришло из интернетов.

а больше ничего и говорить не буду. любил я этого дядьку, хотя и не видел ни разу живьём. так бывает иногда. даже часто, я бы сказал, так бывает. он сам — практик, сам всё знает.

мира всем живым существам.
избавления от страданий
и освобождения.

Только один из рассветов

Если вы американец или европеец, постарайтесь придерживаться одного простого правила. Когда в следующий раз вы покинете клуб поутру и вам вдруг захочется податься следом за идущей поодаль парой людей, попробуйте остановиться на мгновение и спросить себя: «А не русские ли это?» Если ответ по вашему мнению положительный, немедленно возвращайтесь.

Понимаете, дело вовсе не в том, что русские могут вам угрожать, напасть на вас или ещё что-нибудь в таком духе. Нет. Тем не менее, русские могут нести в себе смертельную опасность. Видите ли, вся штука в том, что Россия, как в общем-то и все прилегающие пост-совесткие страны — это чистилище. Понятно, что, строго говоря, весь мир наш — чистилище, но всё же каждый отдел этого мира устроен немного по-своему. Так, например, там встречается ад пресыщения удовольствиями, ад рутины, ад неизменности, ад скуки, но Россия — территория по-своему уникальная. Россия — это ад Боли.

Здесь убивают, насилуют, издеваются над родными, близкими, женщинами, стариками, детьми. Здесь учителя глумятся над учениками, родители над сыновьями, отцы насилуют дочерей, а сила используется чтобы поставить на колени или развернуть раком. Россия — страна насилия, неукрощённого, дикого, безумного, бессмысленного, животного. Это насилие физическое, ментальное, политическое, социологическое и религиозное. Здесь нет, вообще нет ни единого способа укрыться, избавиться каким бы то ни было образом от чудовищной воли, в любой момент готовой смять тебя и растереть об асфальт, как свежесхаркнутую соплю.

Поэтому следует проявлять определённую осторожность в местах, где выработанная годами привычка осаживать, сдерживать раскалённую безумную ненависть может случайно ослабнуть. Места, где обожжённое сознание может ненароком расслабиться, будь то под влиянием наркотиков, алкоголя, чрезмерного покоя и ощущения безопасности. Тогда клетка, сдерживающая цепных псов ярости может дрогнуть и выпустить на свободу всех алчных до свободы духов.

Когда мы с Сашенькой выдвинулись из DC10, кровь наша ещё кипела. Автобус ждать было невмоготу, нестерпимо хотелось движения, поэтому мы отправились пешком. По пыльной пустынной испанской дороге от заброшенного аэропорта, переоборудованного некогда в один из самых отвязных клубов Ибицы. Долгое время здесь не было даже крыши, и проносящиеся над головой в ночном небе самолёты вызывали совершенно непередаваемые ощущения, обыгрываемые, вплетаемые в нервную пульсирующую ткань рейва, они наполняли и без того неспокойную ночную жизнь новой мистической силой.

Сначала дорога была довольно простой — широкая асфальтированная полоса без видимых препятствий. Оглянувшись, чтобы встретиться глазами с лучами недавно взошедшего солца, я заметил довольно большую группу людей, движущихся вслед за нами. Мы пошли дальше. Ближе к повороту дорога стала сужаться, тропинки по обочинам — исчезать, у поворота же они оборвались вовсе, оставив вместо себя лишь вкопанные в землю бетонные углы для слива воды. Вдоль оживлённой развязки на скоростной авто-магистрали.

Недолго думая, мы пошли по желобам, переступая с одного скоса на другой, подчиняясь продолжающему бушевать внутри ритму. Во рту стоял противный запах, от которого приходилось постоянно сплёвывать. Пройдя ещё пару сот метров, я вдруг понял, что если я продолжу плеваться, то очень скоро мне захочется пить, потому как идти по скромным расчётам предстояло около часа. Жажда уже подступала, поэтому приходилось терпеть.

Где-то желоба заканчивались, и нам приходилось выходить на дорогу, в остальное время мы предпочитали жаться к обочинам и прилегающим к трассе строениям, изредко появлявшимся в поле нашего зрения. Долгое время мы шли молча, словно договорившись не сбиваться с ритма. Затем нас обогнала машина скорой помощи. И ещё одна. Я оглянулся, и не увидел за собой ни единой души.

Интересно, сказал я Сашеньке, куда подевались все шедшие за нами люди, ведь другого пути у них не было, либо продолжать идти по дороге, либо развернуться и пойти обратно. Сашенька лишь отмахнулся, продолжая сосредоточенно отмеривать шаги. Ужасно хотелось пить. Города всё ещё не было видно.

Спасал ритм, бушующий внутри огонь, страстно двигающий тело вперёд, слепой, не разбирающий дороги, словно разогнанный до предела летящий с горы паровоз.

Keep it simple. One foot goes after another. Keep it simple. One.

Мы шли долго, и всё это время за нами вставало нестерпимо яркое, до белизны, солнце. Обжигающее лишь зрение, но не кожу. Рядом пролетали машины, под ногами хрустел песок, на глаза попадалась какая-то скудная растительность, заводы, ограды. Вскоре появились первые остановки, признаки города.

Когда мы пришли к аэропорту, первым делом я отправился на поиски воды. Времени до автобуса было достаточно — что-то около восьми минут. Однако ни одного киоска на входе не обнаружилось, автомат же, казалось, нарочито издевался надо мной, выплёвывая старательно загружаемую в него мелочь.

В конце концов мне пришлось смириться с мыслью о том, что утолить свою жажду я смогу ещё только через полтора часа, и я вернулся к начинающему волноваться Сашеньке.

Right Here, Right Now

Ждать, пока ты будешь готов, бессмысленно. Я не готов. Не смотря на все тренинги и прочитанные книги. Я прихожу с тем, что казалось ясной идеей, ухожу же с очередной порцией каши в голове. Любое знание требует валидации опытом, только тогда оно превращается в действительную, продуктивную силу, а не остаётся лишь цепочкой слов да прицепленным к ним аморфным видением.

Когда есть опыт, даже знакомая, казалось бы, информация обрастает новыми смыслами, разворачивается новыми гранями. Практик накапливает неизбежно возникающие вопросы и находит ответы на них в том, что видит, слышит, читает.

Читать и не практиковать — бессмысленно, вся информация тогда проходит мимо, как вода сквозь песок, не оставляя существенного следа.

Мне очень хочется прочитать ещё пару книг, найти ответы на пару насущных вопросов, но я уже взялся за гуж, а потому придётся обходиться тем, что мне уже известно. «Здесь и сейчас делай то, что можешь, доступными тебе средствами», гласит один из буддийских принципов.