И нужно проживать. Поворачиваться лицом, и переживать по-новой. Беря себя за ручку и бережно проводя сквозь самые страшные места, успокаивая, вытирая слёзки, обнимая и рассказывая сказки, когда совсем тяжело.

Однажды в моём психоанализе настал момент, когда мне пришлось вспомнить расставание с женой. Самое любопытное, что тогда я считал, что всё в прошлом, что я со всем справился, всё пережил, что ничего нет в этом страшного. Однако же, когда я начал вспоминать, как прощался с ней в аэропорту, как возвращался, опустошённый, оглушённый, раздавленный на вокзал, совершенно не понимая, что происходит, просто на автопилоте, из последних сил подчиняясь привычной разумной программе, меня вдруг сложило.

Сложило так, как я и представить себе не мог. У меня начали неметь пальцы на руках, ладони словно кололи иголками, я задыхался, у меня кружилась голова, дыхание стало нервным и порывистым, слёзы лились просто градом, слова приходилось выталкивать из себя, как тяжёлые раскаллённые камни. Никогда ещё в жизни, кажется, я не испытывал в сознании подобного напряжения. Я выл и извивался, хрипел как раненое животное. И всё это я носил в себе, считал забытым. Только почему-то никак не мог перестать об этом говорить. Нет-нет, да и упирался в эту тему. Раз за разом. Снова и снова. С друзьями. В работе. На свиданиях.

Потом стало легче. Когда говоришь, становится легче. Когда поворачиваешься лицом к боли и переживаешь её, бережно относясь к самому себе, становится легче. Когда вплетаешь свои переживания в ткань более зрелого мировоззрения, начинаешь понемногу крепнуть и очищаться. Ничего не исчезает, но занимает своё место. Уменьшается заряд. Перераспределяются силы.

И что бы там ни говорили вокруг — не важно.
Переживать нужно. Своим уникальным способом. Любым способом.
Ныть, стонать, орать, драться, писать, творить, фотографировать, танцевать, молотить грушу — как угодно. Раз за разом, пока совсем ничего не останется. Пока не потеряется важность. Нельзя оставлять в себе. Иначе всё равно вылезет. Не прямиком, так боком.

Ну и дисклеймер, по мотивам просьб трудящихся. Разумеется, всё, что я пишу здесь — моё собственное мнение, не сертифицированное и не подтверждённое дипломами. Я лишь стараюсь исправить свою собственную жизнь, применяя для этого те или иные методы. На данный момент я четыре года занимаюсь психоанализом, около трёх лет — медитациями, около трёх месяцев — йогой, около двух — групповым дзадзен. А ещё я много думаю и вообще умничка.

Всё может измениться в какой-то момент. Любовь рождает любовь, и я вспоминаю, что под действием этого чувства мне хотелось детей, мысль о ребёнке не вызывала никакого протеста. Это было естественно и вполне гармонично. Сейчас я знаю, что справился бы. В конце-концов, ребёнок — это относительно простой проект. Затратный, но очень простой, когда понимаешь всё, что от тебя потребуется. Но как-то иначе, без любви, из чувства долга, из чувства вины, из страха — увольте.

Если подумать, то основной смысл продолжения рода сейчас — это передача. Рождение ребёнка же — далеко не единственный способ продолжить себя. В конце-концов, я уже давно занимаюсь именно этим. Моя жизнь — практически открытая книга, в которую может заглянуть каждый, увидеть мой путь, сравнить со своим, что-то позаимствовать, от чего-то отказаться.

Так, например, я знаю уже как минимум несколько человек, которые, почитав мои заметки, отказались от мысли проходить сеансы психоанализа. Чем не результат?

В то же время люди ищут меня. Сначала меня это сильно удивляло, потом, поразмыслив на досуге, я решил, что здесь нет ничего сверхестественного. Кому-то нужен мой опыт, ну и славно. Ведь я прожил уже достаточно насыщенную, не вполне обычную, по-своему интересную жизнь, опробовав на своей шкуре множество различных теорий и практик, глубоко инкорпорировав их в собственное «Я».

Поэтому в моём присутствии люди продолжают «читать» меня, черпая что-то из моих качеств. Иногда мне говорят, что общение со мной делает жизнь лучше (что бы не вкладывалось в эти слова), успокаивает, даёт уверенность. Каким-то непонятным для меня образом получилось так, что я могу гасить пожар в людских душах простым присутствием, способностью слушать и сопереживать, принимать чужую боль. Моя душа сделалась необычайно вместительной, не даром же я столько времени выносил из неё всякий мусор.

Так и получается, что пришедший ко мне находит эту глубину, общается с ней и получает временное облегчение. Или же несёт ко мне свои противоречия, которые моя личностная структура в состоянии упорядочить. И даже в спорах в конечном итоге получает что-то от меня.

Впрочем, ничего удивительного здесь нет. В свою гармонизацию я вкладываю огромные ресурсы, как материальные, так и психические (пусть и не от хорошей изначально жизни). Поэтому вполне логично, что в этом, несколько неочевидном, направлении я понемногу становлюсь экспертом.

И кто возьмётся противопоставить это наше общение со многими воспитанию одного-двух? Я, например, не осмелюсь. Тем более, что, как бы ни было горько об этом говорить, в исправлении моей собственной жизни чужие люди внесли гораздо более весомый вклад, нежели мои собственные мама с папой.

А другого дня было престранное ощущение, тоже из редких — будто меня вдруг осветило откуда-то извне потоком ясного света, и настроение моё резко вынырнуло из полного в минуса до вполне себе серьёзного плюса.

И понятно мне стало, что в монахи мне, пожалуй, собираться ещё рановато. Что, как ни крути, а хочется. И стоит поманить — просыпается. Просыпается и зовёт.

Мне, конечно, немного стрёмно. Потому что я страшен без крыши. И хотя я, сдаётся мне, таки приобрёл за последнее время какие никакие силы и навыки, но они ещё не опробованы в реальных боях с. В битвах за.

И я пока не принял решения.
Не всё зависит от меня, но это и не важно.
Не в этот раз, так в следующий.
Важно то, что я уловил, я понял.
Что моя жизнь не полна без любви.

Мне потребовалось для этого около полутора лет общения с буддийской литературой, ежедневных не слишком формальных медитаций, относительный покой, невовлечённость в «мирские» дела и отчаянное, не рассудочное желание решить, взломать эту загадку, к которой я вроде бы приближался уже много раз, но каждый раз ей удавалось ускользнуть от меня. Сейчас, когда я знакомлюсь с текстами традиции «Дзен», я понимаю, что сам того не зная принялся за работу с коэном, которым стало для меня постижение самой Пустоты. Удивительно то, что я естественным образом выполнил практически все рекомендации по работе с коэном — слившись, сроднившись, сделав его единственной своей жизнью во сне и наяву. И даже воспользовался советом искать ответ так, как будто вся жизнь моя зависит от его решения, прочитанным вовсе в небуддийской литературе, но являющимся одной из рекомендаций по поиску подобных решений в дзен-буддизме.

Это был день моего рождения, и я решил во что бы то ни стало окончательно узнать, что же это такое — Пустота. Помню, я был дико уставший с самого утра, меня утомил постоянный поиск, душа была в полном раздрае. Тогда я сел на пол в корридоре, обнял колени, зажмурился и сформировал твёрдое решение найти ответ, заодно (на всякий случай), стесняясь глупости происходящего, уронил куда-то вглубь себя просьбу решить эту задачку, сделав тем самым самому себе небольшой подарок.

Затем я оделся, сунул в карман «Тибетскую книгу мёртвых», с которой тогда работал, и отправился в город. Помню, я устроился под стеклянной крышей подземного торгового центра «Столица», взял стакан кофе, пирожное, и принялся за чтение. И вот, читая коментарии Ламы Кази-Дава Самдупа вначале о пустоте, затем о ясном свете, а впоследствии об объединении ясного света и пустоты, до меня наконец дошло.

Это был исайт, внезапное понимание, озарение, aha-moment, когда решение появляется как бы само собой, нерешённая задача становится вдруг решённой. Я оторвал глаза от книги в моменте удивления, и в тот момент я видел, что я видел, и слышал, что я слышал — собственно, это и был момент переживания «ригпа», впервые осознанный и замеченный. Продлилось это состояние совсем недолго, сознание сразу заволокло мыслями, волевыми вмешательствами и прочей умственной деятельностью. К слову, тогда я и не понял сразу, что именно переживал. Лишь потом, читая следующую книгу, я встретил одно из описаний и понял, что у меня есть именно такой опыт. И впоследствии было много признаков, указывающих, что переживание было истинным. Стали естественным образом решаться противоречивые моменты, углубляться практика.

Всё происходящее в жизни стало восприниматься как задача по растворению этого переживания в недвойственном восприятии, обретению особой, внесубъектной цельности.

Гордится же тут особенно нечем. Это иной способ восприятия, новый способ смотреть на жизнь и реальность, не делающий тебя ни выше, ни ниже других, обладающий своим набором достоинств и сложностей в реализации.

Один из эпизодов, описанных мамой, я помню. Это был поход в цирк, где нам достались места недалеко от оркестровой ниши, вмещавшей тогда прославленный оркестр Финберга. От музыки (по родительской версии) у меня разболелась голова, и меня пришлось увести с представления, потому что я уже был весь больной. Представление явно пошло мне не на пользу.

Стоит ли говорить, что выступлений Финберга впоследствии я старался избегать. Впрочем, пока я пересказывал этот эпизод, в моём сознании всплыло другое воспоминание. Мне вспомнился очень странный сон, в котором я был мёртв, а вокруг меня играла классическая музыка. Помню, я сильно удивился тогда, потому что классику на тот момент на дух не переносил, да и сейчас она вызывает во мне плохо объяснимое отвращение. Моё сознание отметило исключительную ясность доносившихся до меня звуков и общую нелепость обстановки. Мой взгляд был словно зафиксирован на стене за рядами кадок с оранжерейными цветами. Мне пришла мысль, что я то ли умер в таком интересном месте, то ли моё сознание бесконтрольно переместилось в произвольную точку некого театра. Между этими событиями явно есть какая-то связь, но вот какая именно, мне не удаётся пока уловить.

К слову, я не раз умирал во сне. И никогда не просыпался от ужаса. Вместо этого я продолжал находиться в мёртвом теле, осознавая происходящее вокруг меня. В одном из таких эпизодов я был одним из троих стариков в доме престарелых. Я слышал, как двое оставшихся обсуждали негромко, что я начал уже подтаивать. И действительно, из моих ушей подтекала жидкость, и, собираясь на какое-то время на кончиках моих пальцев, капала на пол.

Ни страха, ни ужаса в этот момент я не испытывал. Хотя в последнем эпизоде меня и пробудил неожиданный импульс, будто бы кто-то толкнул меня, почему-то в правую ногу, и на какое-то мгновение я увидел что-то вроде зелёной вспышки, вернувшей меня в привычный мир. Немедленным ощущением было чувство перенесённой опасности, как будто застревание в подобном положении чем-то мне угрожало.

Меня всегда преследовало чувство, что я мешаю своему отцу. Что бы я ни делал, мне не удавалось привлечь его внимание. А если удавалось, то внимание это было совсем иного рода. Помню, как-то раз, обуянный радостным чувством, я включил музыку и спросил у работавшего на дому отца, слышно ли ему. «Слышно» — ответил он. «А теперь слышно?» — спросил я, сделав музыку погромче. «Слышно» — сказал папа. Тогда, подчиняясь внутреннему озорному зову, я сделал музыку ещё громче, и в следующий раз спросил: «А теперь?»

Обернувшись, я оторопел и врос в землю от ужаса. Передо мной стоял разъярённый отец, который орал на меня, пытаясь перекричать музыку. Его лицо было искажено, превратившись в чудовищную оскаленную маску, глаза же его смотрели куда-то мимо меня. Мне кажется, никогда ещё в жизни я не встречал более страшного зрелища. Всё моё существо признало тогда, что мой конец близок, что я совершил нечто чудовищно неправильное, за что сейчас же буду раздавлен и стёрт в порошок безжалостной божественной дланью свирепой отцовской ярости. Бросившись к приёмнику, я не сразу попал в нужную кнопку, чувствуя, как каждая секунда промедления приближает непоправимое.

В обрушившейся на меня тишине, сжавшись в комок, трясясь от страха, я слушал, как отец, тщетно пытаясь унять гневный напор, просил меня больше так не делать. Тогда я понял, что меня пронесло. В следующий раз всё может обойтись значительно хуже, не научись я обуздывать всплески своей искренней радости.

В книге вообще нашлось много для меня интересного. Помимо всего прочего, по ней мне в некоторой степени удалось определить своё положение на шкале человеческого счастья и гармоничности, а так же в осознать, что в принципе может быть и иначе, что мой способ жизни не единственный и, вообще говоря, не нормальный. Конечно, об этом я слышал уже далеко не раз, но сейчас начал по чуть-чуть действительно проникать в эту мысль.

Вообще, понимание — такая забавная штука; кого о чём ни спроси — все всё знают. Да и я последние пару лет работаю исключительно с вещами, которые «уже знал». Однако моё нынешнее знание и знание двухлетней давности отличаются друг от друга порой как небо и земля. Взять хотя бы тезис о влиянии родительского воспитания на формирование личности. Да, я «знал» об этом, слышал, в моём уме была такая теория. Однако теперь я просто заглядываю в себя и «вижу» эту взаимосвязь напрямую. Я вижу свою отчаянную потребность в любви и вижу всё разнообразие попыток её добиться.

Я вижу все обиды, всю печаль и всю боль, которые вызывало во мне отдаление, охлаждение отца, терзания, вызываемые постоянной войной между родителями, неспособностью принять чью-то сторону в противостоянии того, что должно быть единством. Я вижу, как учился быть неуверенным, как откликался на предложения поиска своей собственной вины. Вижу запреты, которые долгое время мешали мне добраться до этих безжалостных схем. Вижу, как раз за разом жестоко подавлялась моя воля взамен на повиновение воле внешней.

Писательство, мечты, мифотворчество — мои основные стратегии выживания. Сейчас, исследуя своё внутреннее пространство, частенько приходится удивляться. Например, тому, что в нём присутствуют сцены счастливого детства. Однако все они — заимствованные. Это либо сказки, либо мультики, либо моя собственная выдумка.

Во мне есть образы бесконечно красивых и любящих женщин, есть бескрайние свободные от всех ограничений миры, яркие краски, гонки и приключения. Очень многое я пережил внутри себя, ничего не выпуская наружу. Буквально на днях в душе перед моими глазами проплыла притча о мальчике, которого заботливые родители, защищая от непредсказуемости внешнего мира поместили в нечто вроде вольера, обнесённого колючей проволокой. Но мальчик был живой, активный, его постоянно манила какая-то далёкая звезда, и он постоянно ранил себя, натыкаясь на заграждение. Тогда мама и папа решили ещё больше обезопасить ребёнка, накинув на его шею петлю, затягивающуюся всякий раз, стоит приблизиться к забору.

После многих бесплотных попыток вырваться, мальчик, казалось, смирился. Потухли глаза, пропало желание что-либо делать, исчезли задор и азарт. Мальчик стал послушно выполнять то, что ему говорят. Но только звезда не перестала звать. И теперь зов этой звезды становился всё громче. Теперь он становился терзающим и мучительным. Мальчик ворочался во сне, терял покой и сон, становился нервным и раздражительным. Начал беспокойно метаться по своей клетке. В конце концов боль стала настолько невыносимой, что он, обезумев, попёр на пролом, наплевав на удушение, на впивающиеся в плоть острия, на истошные крики родителей. Еле живой, мальчик выбрался из своей колыбели, и долгое время его никто не видел.

Затем мальчик вернулся в виде израненного хромающего уродца, и первое, что сделали родители, увидев его на пороге своего дома, это набросились на него с обвинениями. «Посмотри, что ты сделал с собой! Слушайся нас, ты бы никогда не стал таким чудовищем! На тебя же больно смотреть».

Тут я немного засомневался было в концовке этой притчи. Кажется, я не знаю ещё доподлинно, чем она закончилась. Но, тем не менее, сейчас я бы закончил её таким образом. Мальчик постоял на пороге какое-то время и сказал, что родители могут говорить о нём что угодно, обзывать его какими угодно словами и вообще делать всё, что им заблагорассудится. Кажется, он так и не поверил до конца, что может хоть что-то изменить в поведении своих родителей. Однако, если им вдруг понадобится помощь, то он будет неподалёку. И ушёл восвояси.

Пришла и ушла. И нигде я её не записал.