Я знаю, что это важно. Мне неизвестно, какой женщине принадлежит это лицо. Я лишь чувствую, что она как-то связана с моей непрекращающейся тоской, с моим непрерывным отчаянием, с ощущением постоянной потерянности, заброшенности, изолированности от внешнего мира. Сейчас я не задаю вопросов — все их можно будет задать себе позже — сейчас я просто смотрю на то, как сияет её лицо, и как вспыхивает во мне ответное чувство восхищения и желания раствориться навсегда в этом белоснежном свете.

Это похоже на бессловесный разговор. Кажется, что ничего не происходит, но внутри что-то начинает таять, и то, что высвобождается, несёт смысл. Где ты была? Почему ты оставила меня? Я не кричу, не требую, скорее говорю с укоризной. Зачем ты ушла? Мне же было так холодно без тебя. Почему тебя не было рядом, когда ты была мне так нужна? Ведь я чуть не умер тогда, сжавшись в кричащий от боли комок на кровати в чужой стране. Ты была так нужна мне, когда я лежал в полной тьме, брошеный и предельно одинокий. А те две недели в больнице без тебя превратились в целую вечность. Если бы ты хоть изредка держала меня за руку, быть может, мне было бы не так страшно идти по миру. Будь ты рядом, не было бы ни змей, ни кошмаров, ни безумно скучных обыденных снов. Почему, почему, ну почему тебя не было со мной?

Но все мои вопросы тают, исчезают, омываемые твоим свечением. Твои губы едва заметно улыбаются, и я улыбаюсь в ответ.

Что было, то было. Что прожито, то прожито. Я рад, что нашёл тебя.

«I will try to make my way to the ordinary world, I will learn to survive».

А может, это произошло тогда, когда мне в голову пришла мысль, что неплохо бы, наверное, сойти с ума — тогда вся моя жизнь превратится в один лишь сон, и я смогу избавиться от этой проклятой реальности.

Не знаю, сложно сказать. Во сне причины и следствия переплетаются довольно странным образом. Тогда один из наших приятелей отказался пить, и мы приговорили оставшуюся водку, разделив её между собой поровну. Затем пошёл дождь, и это было ещё в реальности, а потом уже начался сон. Я бежал по лесу, потому что во сне меня преследуют кошмары, я убегал изо всех сил по сколькой размокшей грязи, за мной гнались мои приятели, обернувшиеся моими врагами, наполненные одним единственным желанием — сдать меня в ближайшее отделение милиции. Но я подскользнулся, и мне начал сниться другой сон. Я стою под зонтиком на остановке, и вдруг наполняюсь безудержным желанием этим зонтиком помахать что есть силы. Ведь всё же можно делать во сне! Для того они и сны, чтобы делать там всё, что захочется! И я машу, кружусь с ним, а с неба падает дождь, и я засыпаю снова. Мне снится множество разрозненных фрагментов — липкая грязь, заблёванная подстилка, остановка, поломанный зонтик, бег, крики.

Я просыпаюсь в своей постели и вздыхаю с облегчением — слава богу, это был только сон. Я выхожу в коридор, и вижу перемазанные в грязи кроссовки, и что-то начинает ныть в груди. Потом разговор с мамой, в которой выясняется, что ты не помнишь целого фрагмента этой ночи, но вот он с тупой болью начинает подниматься из тёмного своего угла, и больше не спрятаться, не скрыться, не отпереться, не отделаться от него никак.

Да, ты проснулся той ночью от дикого сушняка, долго пялился на книжку с советскими шрифтами, зажатую у самого потолка, даже попытался было открыть её и почитать, но глаза предательски отказались фокусироваться. Потом ты вдруг вспомнил, что видел в морозилке мороженое. Безо всякой задней мысли ты отправился на кухню, плюхнул на тарелку брикетик, взял ложечку и отправился к родителям в зал посмотреть телевизор.

Да, родители не смогли этого вынести и устроили тебе разнос, а ты стал привычно огрызаться в ответ. Правда, потом ты стал говорить всё жарче и жарче, совершенно не стеснясь в выражениях. Ты высказал им всё, что копилось всё это время в твоей душе, подбирая настолько грязные обороты, что твой отец не выдержал и набросился на тебя, заламывая в этот чертовски предательский, унизительный борцовский захват, требуя признания твоего поражения. Но ты решил попытаться. Ты рванулся изо всех сил и вы свалились с дивана на пол, и под общим весом папино ребро хрустнуло, и потом ещё долго болело, но тем не менее не заставило его разомкнуть хватку.

Твой отец отрёкся тогда от тебя. Возможно, именно с тех пор вы вообще перестали понимать друг друга. Быть может, именно тогда ваши версии реальности стали существенно расходиться. Так, папа рассказывает тебе, что ты становился в стойку и бил его по лицу, но в твоей версии реальности такого события нет. Ты можешь лишь представить себе такое, и тогда... Или же это ещё один сон? Только кому он приснился? Мне? Отцу? Маме он не снился совершенно точно.

Или вот я помню безумное одиночество больницы, где я один, совсем один, лежу без движения с завязанными глазами, и день начинает путаться с ночью, а перед глазами начинает летать какой-то назойливый скрин-сейвер, увидев который, ты сразу же оказываешься во власти непрекращающегося чувства тошноты, так что приходится приподнимать повязку на здоровом глазу, только чтобы снова увидеть там очередное косое приведение, дожидающееся своей чёртовой операции.

Но мама была там каждый день. Каждый день приходила домой с работы, варила суп, молола блендером какую-нибудь кашу, чтобы ты смог её процедить через трубочку. Чёрт. Это ведь была уже другая больница. Почему же они так склеиваются, сливаются в одну бескрайнюю пустыню одиночества, изгоняя из неё всё живое?

Две травмы с перерывом ровно в год, первый раз две, второй — четыре недели госпитализации. Два этажа, два отделения, два совершенно разных мира, два разных сна, объединённых одним мотивом. И обида, и слёзы в глазах матери, когда я выкрикиваю ей в исступлении слова обвинения, и суровая оплеуха от старшего брата, и полный шок и недоумение, и потеря единственного в семье защитника.

И тогда в моих воспоминаниях прорисовывается лёгкий призрак матери, сидящей на краю кровати, достающей из сумки плотно закрытую банку с едой. Понятно, что в глазном я её просто не видел, потому что большую часть времени проводил с повязкой на глазах — опасно большой тромб, оперировать нельзя, можно только ждать, пока рассосётся. И ежедневная процедура — построиться в очередь, сесть в кресло, не моргать, не моргать, не моргать, я сказала! Немного посидеть, запрокинув голову, вернуться в палату, надеть повязку, лечь обратно в кровать. Слушать разговоры соседей по палате, пытаться вклиниться, ощущая, как их слова начинают вплетаться в твой собственный сон, но лучше уж так, чем этот проклятый скрин-сейвер.

Однажды Будде приснился странный сон...

Но в стоматологическом... На этом адском, блядском этаже, где не оказалось даже тонкой проволоки, чтобы поставить шину нужного размера, и потому твой рот превращается в бампер уёбищно оттюнингованного автомобиля. И ты помнишь этот звук, который даже не звук, а трение этой непропорционально толстой проволоки о твои дёсны, и шутки врача, демонстрирующего свою находчивость молоденьким практиканткам. Столовая, где на пол-этажа шинированных больных предлагается поесть картошки с котлетками, закусив куском чёрного хлеба.

Но, может быть, всё это мне только снится? Снятся эти покусанные за лица мопсами младенцы, вшивые дети бомжей, без конца орущие, резонирующие с твоим собственным криком, который ты держишь внутри. Снятся избитые цыганами урки, пытающиеся учить тебя понятиям жизни. Снятся девочки с неправильно сросшимися лицевыми костями, дожидающиеся операции по повторному слому, осложнённой аллергией на популярные виды анестезии.

Ему приснилось, как будто...

Почему же мне не снится моя мама, приходишая ко мне каждый божий день, как на работу?

Но я снова сплю, на этот раз на танцполе. Я вдруг вижу своё лицо, промелькнувшее где-то в толпе, и это ничуть меня не удивляет, не пугает ни капельки. Время движется к утру, и в этот период в клубе, как в сказке, всякое случается. Но я забыл, что я здесь делаю, я растерянно озираюсь посреди скачущей под треки Фэта толпы и не понимаю, почему мне вдруг стало так одиноко. Словно я был выброшен несущим меня потоком на берег, и теперь пытаюсь разобраться, что же мне делать дальше. Мне хочется, чтобы рядом оказалась та, для которой я так старательно расчищал это место, выгоняя всех, кто мог случайно его занять.

И тогда внутри меня вдруг поднимаются слова непонятно откуда известной мне притчи, начинающейся словами «Однажды Будде...»

Однажды Будде приснился странный сон. Ему снилось, будто он ещё не Будда, он как будто ещё не пробудился, и потому воспринимает всё, происходящее с ним серьёзно до чрезвычайности. Он переживает, любит, мучается, страдает, и, что самое главное, совершенно не знает, что спит, и как ему просыпаться. Будда не испугался, нет. Он лишь улыбнулся во сне и устроился поудобнее. Чтобы наблюдать, сострадать, ждать. Проснувшийся один раз может немного и обождать.

Передо мной маршировали люди. Десятки, сотни людей, облачённых в военную форму, проходили мимо меня, напряжённо всматриваясь в мою сторону и отдавая на ходу честь. Вдали слышался грохот колонны с техникой, а над правым ухом, невыносимо громко падали в моё сознание малопонятные слова: «... новая генерация политиков. Тех, кто о войне знает лишь из боевиков. Кто никогда не нюхал пороха. Кто не прочувствовал на себе потери родного и близкого человека. Самое страшное ...»

Тогда я вдруг что-то вспомнил, и во тьме передо мною один за одним стали вспыхивать короткие, но ёмкие, заполненные до краёв информацией сцены. Я увидел смеющееся лицо молодой женщины, с нежностью прижимающей меня к своей груди. Я чувствовал всепроникающее тепло, спокойствие и радостное умиротворение её прикосновений. Затем я почувствовал невыносимую боль и услышал крик, и руки, схватившие меня железной хваткой, куда-то поволокли моё сопротивляющееся тело. Затем множество людей в странных одеждах, стоящих вокруг меня и хорошом протяжно бормочущих слова на непонятном и жутком языке. Безумная фигура со скрытым под маской лицом, в экстатическом порыве замахивающаяся на меня рукой, сжимающей странной формы кинжал, роняющая из своего перекошенного возбуждением рта тяжёлые, но понятные уже слова:

Отныне.
И во веки веков.
Я.
Твой.
Повелитель!

Я вспоминаю, что проиграл какую-то важную битву, и тьма мгновенно заполняет меня снова.

Мррррр.

Пути
к самому
себе.

Мой мир — это видения безумной красоты, способные жестоко ранить своим невыносимым, недосягаемым совершенством. Боже, сколько лет они терзали меня своими несбыточными обещаниями, всякий раз заставляя безмолвно выть, страстно желая, чтобы толща воды на этот раз победила мою оболочку.

Потом я вспомнил, как они появились. Было темно. Было ненормально темно. Было слишком темно. Было черно. И среди этой черноты раздавался непрекращающийся стон, бесконечный, и от того неразличимый, казавшийся принадлежностью этой тьмы. Этот стон был отчаянной просьбой, мольбой о существовании, прошением милости, воззванием, криком, требованием.

Тогда-то глубина и начала распадаться на эти видения. Тогда появилась красота. Тогда появилось движение. Тогда появился я. Появился я, стремящяйся добраться до этих видений. Появился я, страдающий от их недостижимости.

А потом я устал. Потом я устал настолько, что, повинуясь мимолётному импульсу, изо всех сил рванул вниз. Ещё глубже. Ещё дальше от света. Ещё ближе к непроницаемой тени. Вложив всё своё отчаяние, разочарование и боль всех утрат, всех возможных предательств, обманов и ран. Задыхаясь от возрастающего давления и ужаса предстоящей гибели, перемешанных с чувством злорадного удовлетворения — наконец-то я покончу с этой пыткой раз и навсегда.

Но глубина — довольно странное место. Здесь всё устроено немного не так, как вы это, скорее всего, себе представляете. Горы бездны растут вниз, и именно поэтому я неожиданно для себя взошёл на вершину.

Сейчас я стою наверху, осматриваюсь вокруг и вижу всё. Я вижу того, кто создавал эти видения для меня, я вижу путь, которым они меня провели, я вижу себя, я вижу весь океан. Ни одна капля не падала в океан. Ни один океан не падал в каплю. Теперь, когда мои видения отступают, я снова плачу. Я прощаюсь с ними и оплакиваю их. Так расставаться привычнее, да и мне нужно немного времени. Небольшая передышка для того, чтобы понять, как дальше жить на вершине.

Впрочем, всё это происходит у меня внутри, все эти баталии, взятие очередной высоты или же тактические промахи и ляпы. Никто не видит этого со стороны, и даже прислонив ухо к моей голове, ты вряд ли услышишь рёв происходящих там революций и гремящих ураганов и смерчей. Удивительно, что при всём при этом я успокаиваю тебя. Тебе спокойно со мной, ты можешь прильнуть ко мне и уснуть на моём плече, и тебе нисколько не мешает весь этот тарарам, происходящей за этой тонкой перегородкой.

Иногда, впрочем, я успокиваю и себя самого, более того, это получается всё чаще, что определённо радует меня и внушает некоторый оптимизм. Вообще говоря, многие из природных аномалий, происходящих сейчас в моём мире, вызваны именно вмешательством в его экологию. Научившись вызывать проливные дожди, я начинаю тушить свои степные пожары, и поэтому пар, поэтому треск, поэтому гроза и торнадо. Но раз за разом проливаясь потоком на свои язвы, я начинаю замечать, как они затягиваются, и на месте обожённых пропалин появляется молодая свежая зелень. «Через час на ней цветы и трава», именно так всё и происходит. Но горит ещё много, горит ещё сильно, дождей пока на всё не хватает...

Но ты спишь, и внутри тебя сменяются свои времена года, хозяйничают твои собственные муссоны и бризы, свои засухи и свои наводнения. Ты спишь, и, быть может, ты видишь сон, может быть похожий на тот, что мне так понравился. В том сне ты вошла в землю, полную храмов и статуй Будды, вошла и с интересом стала осматриваться вокруг. От одного твоего рассказа об этом сне мне становится спокойно и хорошо. Мне он кажется совсем не случайным, как и не кажется случайной наша с тобой встреча. Не знаю, снится ли тебе сейчас что-то подобное, не знаю, снится ли тебе сейчас что-то вообще. Быть может, я спрошу тебя об этом завтра.

Когда ты проснёшься.