Нож для Фрау Мюллер

Никогда, слышите, никогда не рассчитывайте на свежую голову и острый ум при предполагаемом джет-лаге. Считается, что на каждый час смещения часовых поясов уходят одни сутки на адаптацию. И если мой план ускоренного приспособления мог помочь при двух-трёх часах сдвига, то при десяти часах он оказался, конечно же, бессилен. То есть вставал я более менее бодро, какое-то время чувствовал себя свежим и полным сил, но по прошествии пары часов эффект сходил на нет. На меня нападала жуткая сонливость, сопровождающаяся такой зевотой, что я опасался вывихнуть себе челюсть или ненароком проглотить какой-нибудь элемент заграничного быта. Но спать было категорически некогда, приходилось встряхиваться, по возможности пить кофе и вставлять спички в глаза, чтобы не закрывались. Приблизительно в таком образе я и предстал перед своими американскими коллегами. За окнами дождь уже не моросил, а лил как из ведра, покрывая окна психоделическими разводами и наполняя фоновое пространство равномерным баюкающим шумом. Впрочем, иногда мне начинало казаться, что даже закрой я уши — шум не исчезнет.

В какие-то моменты реальность отступала совсем и возникало ощущение сна. Вообще говоря, перепутать сон с реальностью — это довольно неприятно. Потому как когда мы спим, воображение наше частенько позволяет нам делать всякие удивительные вещи, которые в иной ситуации могли бы показаться неуместными. Впервые я осознал эту замечательную истину на личном (увы) опыте, очень мужественно и по-взрослому отмечая получение паспорта большим количеством водки и исчезающе малым количеством закуски. Проснулся я на следующий день от того, что мне приснился довольно странного сюжета сон, будто бы я бегаю по лесу от неведомых (но злобных) преследователей, имеющих целью сдать меня, драгоценного, в ближайшее отделение милиции. Но не тут-то было — легкоатлеты так просто не сдаются! Зато, как выяснилось, у них отлично получается цепляться конечностями за коряги (не беговая дорожка, чай) и смачно падать телом в удачно подвернувшуюся глино-грязь. Затем сюжетная линия прерывалась, и моему взору последовательно представали другие, по-видимому, не вполне связанные между собой видения. Прислонённый к стволу дерева человек, смотрящий немигающим взором в дождливое небо. Другой человек, размахивающий зонтиком в каком-то одному ему понятном танце. Я, наступающий кроссовком в ручей, но отчего-то ничуть этим не огорчённый. Пара человек, мокнущая на остановке под поломанным зонтом…

Можете себе представить мои чувства, когда я обнаружил в коридоре два куска глины со шнурками. В художественных фильмах принято такие моменты иллюстрировать с помощью вспышек и кратковременной «врезкой» фрагментов неожиданного воспоминания. Бах! — неровная и скользкая, очень скользкая тропинка. Бах! — чья-то нога утопает в вязкой грязи. В ванной меня ожидало следующее озарение. Кажется, раньше это было подстилкой для пикников. Теперь же это было похоже… Нет, я не буду говорить, на что это стало похоже. С каждым шагом озарений становилось всё больше и больше, пик же «просветления» пришёлся на весьма непростой разговор с мамой (папа к тому моменту со мной уже не разговаривал). Помимо обязательных для данного случая эмоциональных эпитетов и всевозможных сравнений объекта с экземплярами животного мира, в разговоре всплыла ещё масса интереснейшего фактического материала, которым моё собственное сознание решило меня не обременять. Этот в высшей степени поучительный эпизод помимо прочего добавил в мою копилку знаний понимание того факта, насколько сложно отличимыми могут быть действительность и иллюзия. Так что теперь я не был застигнут врасплох этим ощущением и изо всех сил старался контролировать течение своего сна, не позволяя себе ничего «лишнего». Иногда, правда, я неожиданно просыпался у кофейного автомата, но в целом всё же мне удавалось довольно сносно владеть ситуацией.

Домой я вернулся измотанным до невозможности. Лёша, подбросив меня, вернулся на работу, и я остался в компании Мымры. Повинуясь внутреннему зову, первым делом я отправился на кухню. Поколебавшись немного в раздумьях над тем, что сделать сначала — заварить кофе или налить виски, налил себе и того, и другого. Мозг был явно не в настроении решать даже простенькие головоломки. Есть не хотелось, так как добрые компаньоны угостили меня ланчем. Захватив свои напитки, я отправился в кабинет. Виртуальность, виртуальность… Что бы там ни говорили, вряд ли кто-то сможет меня переубедить в том, что интернет — одно из величайших достижений двадцатого века. Интернет — своего рода информационный срез жизни человечества, среда обмена знанием, окно в другое измерение. Совершив ряд нехитрых действий на этом множестве, можно получить подборку, наиболее приближенную к твоим собственным интересам. В мире столько всего любопытного, зачастую остающегося за рамками мейн-стрим изданий, но в то же время широко представленного в сети. И при этом нет необходимости в утомительном просмотре блока новостей для того лишь, чтобы не пропустить одно-два интересных события (в год). Поэтому я искренне не понимаю людей, ратующих за «освобождение» человечества от компьютеризации и виртуализации. Если вы, мои негодующие друзья, находите в сети лишь порнографию и тупость, это означает лишь то, что вы ищете исключительно порнографию и тупость. Получше следите за тем, что ваше подсознание вбивает в строчку поисковика и обвинения станут ненужными.

Однако виртуальность тоже имеет свои границы. В Минске стояла глубокая ночь, поэтому никого из друзей в онлайне не обнаружилось. Стало немно грустно. Впрочем, оставив сообщение в одном из форумов, неожиданно получил ответ. Посмотрел профиль — человек оказался из Штатов, а я и не знал раньше. Погода за окном не радовала, если так пойдёт и дальше, то мой осмотр достопримечательностей рискует превратиться в изучение всевозможных видов, подвидов и разновидностей дождя. Вообще говоря, для окрестностей Сиэтла дожди — явление привычное. Здесь даже есть несколько популярных анекдотов (или их адаптаций) на эту тему.

Турист спрашивает мальчика в Сиэтле:
— Мальчик, в вашем городе хоть когда-нибудь бывает ясно?
— Не знаю, сэр, мне всего пять лет.

Так что удивляться особенно не приходилось, было лишь немного обидно, что погода испортилась как раз перед моим приездом. Впрочем, прогнозы вселяли некоторый оптимизм, а может это просто виски начинал действовать.

Через какое-то время вернулся Лёша с Анютой, дома стало веселее. Анюта вообще обладает уникальном свойством — там, где она появляется, заскучать совершенно невозможно. Покончив с обязательной программой в виде разных рутинных переодеваний, умываний и ужинов, Анюта переключилась на разбор подарков. Звездой среди них стала некогда любимая, но забытая во время переездов кукла. Изюминкой этой игрушки была способность передвигаться, поднимать и опускать руки с микрофончиком, но главное — она могла петь. Перед тем, как начать свою песню, динамики издавали протяжный вой наподобие сирены или клаксона, после чего шёл весьма оригинальный текст. Привыкнув к своеобразному звучанию и вслушавшись, становилось понятно, что кукла поёт «Такого как Путин». Послушав некоторое время этот шедевр в исполнении копеечных динамиков я, кажется, стал догадываться о причинах проявленной родителями при сборах рассеянности. Мне уже безумно хотелось эту куклу потерять самому, причём несколько раз и с особой жестокостью. Но ребёнок был счастлив, и бесконфликтного способа обезвредить это издевательство не находилось. Тем временем Анюта уже практически выучила нехитрый текст (всё, что можно было разобрать) и изредка принималась подпевать.

Стало понятно, что из дому пора ретироваться. Заодно можно было наконец по-человечески отметить мой приезд и начало отпуска брата. Лёша предложил посетить местный суши-бар, я не возражал. Было любопытно сравнить местное качество суши с тем, что можно попробовать в Минске. Созвонившись с Людой мы выяснили, что с нами она пойти не может и чадо придётся брать с собой. Признаюсь, эта новость меня несколько озадачила. Мне вообще пока никак не удаётся привыкнуть ко всем этим жёнам и детям, которые неминуемо появляются у друзей и приятелей. Пригласишь так кого-нибудь зайти, пивка выпить, а тебя спрашивают: «Мне одному приходить?». «Ну, можешь Макса захватить». Неловкая пауза. Сборы не заняли много времени, и вскоре мы с прикованной пристёгнутой к детскому креслу на заднем сидении Анютой выруливали из нашего уютного домика в вечерний Редмонд.

Первое, что бросилось мне в глаза внутри бара — это места для ожидания. Небольшая скамеечка, на которой можно подождать, пока не освободится какой-нибудь столик. Когда мы приехали, всё было занято, так что изобретение это оказалось весьма кстати. К слову, в Минске ничего подобного я не встречал, коли мест нет — не остаётся ничего другого, кроме как искать другое заведение. Хочешь не хочешь, приходится становиться более прозорливым и заказывать столики заранее, не полагаясь на удачу. Спонтанность спонтанностью, а попасть вечером (особенно пятничным) в кафе в Минске бывает очень проблематично. О причинах этого феномена можно спорить, но доминирующая на данный момент теория гласит, что так происходит исключительно от того, что люди в Беларуси стали жить хуже. И не просите меня это объяснить, у меня не получится. Бар состоял из небольшого зала, в центре которого располагалась кухня, где повара на ваших глазах готовили всевозможные виды суши. Кухня была обнесена транспортёром, на который выставлялись новые блюда, и с которого посетители забирали то, что им приглянется. Понятно, что традиционное меню в данном случае подходит мало, так что способ оценки блюд здесь был немного отличным от обычных ресторанов. Различались они по цвету каймы у тарелки, на стенке же висел заметный плакат с пояснениями, сколько стоит каждый «цвет». Вокруг транспортёра располагались, собственно, столики.

За один из таких столиков через какое-то время устроились и мы. Подошёл официант, приготовился принимать заказ. Здесь нас ожидал небольшой сюрприз — оказывается, у заведения истёк срок действия лицензии на продажу алкогольных напитков (и пива, увы), а новую они получить ещё не успели. Так что пришлось довольствоваться колой и минералкой. Больше мы ничего не заказывали, потому как всё остальное регулярно проезжало рядом. То ли я проголодался, то ли суши действительно были восхитительны. На мой, не слишком разборчивый, вкус отличались от минских они довольно выгодно. Что, в принципе, и не удивительно — ведь как ни крути, а со свежим лососем или тунцом в Беларуси не очень. Отчего-то вспомнился эпизод в «Бригантине», когда за соседним с нами столиком устроилась компания японцев. Листая меню, они искренне (как мне показалось) смеялись и бурно обсуждали друг с другом прочитанное. Порадовал ценник, сейчас не вспомню конкретных цифр, но блюда в среднем были существенно дешевле, чем на родине. Здесь суши вполне можно было наесться, а не просто раздразнить аппетит.

Однако, по мере насыщения наступил момент, когда стало кристально ясно — пора. Рубеж, до которого можно было только есть, был пройден, пришло время выпить. Посему мы подозвали официанта, который старательно пересчитал разноцветные тарелки, расплатились и покинули бар. Затем, в целях продолжения культурной программы, было решено переместиться в ирландский паб несколькими метрами дальше. Про убранство паба рассказывать особо нечего — уютный такой бар, с преобладанием массивных деревянных элементов. Какие-то картины и фотографии с пояснениями на стенах. В этом пабе я выучил значение двух новых для себя слов: "pitcher" и "appetizer". Первое означает кувшин, в нашем случае с пивом, а второе — всего-навсего закуска. Есть же вот у некоторых народов привычка давать красивые названия совершенно незначительным вещам. Поскольку мы были не голодны, то взяли себе пива и этих самых аппетайзеров. Анюте любезная официантка выдала детское меню-раскраску и карандаши, которыми его можно было исчирикать. Тоже невероятно ценное изобретение, дающее взрослым возможность некоторое время спокойно поговорить. Отчего-то не ожидаешь таких манёвров в преимущественно пивном заведении.

Но не так-то легко нейтрализовать Анюту. Концептуально замалякав всех присутствующих на страничке персонажей, ребенок стал искать аудитории. Поскольку ближайшие взрослые были уже достаточно изучены, да ещё и явно были заняты беседой, не оставалось ничего другого, как выбраться из-за стола и пристать к кому-нибудь другому. В качестве первой жертвы цели была выбрана пара немолодых дам за столиком в углу чуть поодаль. Анюта подошла к ним, протянула свой шедевр и с энтузиазмом воскликнула: «Смотри, что я нарисовала!» Дамы всплеснули руками в умилении, и с воодушевлением стали хвалить столь юное дарование. На английском, понятное дело, языке. Немного опешив от потока незнакомых слов, Анюта временно сбежала к своему столику, где взяла небольшой таймаут на обдумывание. Поразмыслив, она сообразила, что реакция всё же была положительной, вероятно даже хорошей. Решение пришло незамедлительно — раз что-то получилось хорошо, нужно это дело повторить. Мы же с братом эту мысль тем временем позаимствовали и пополнили бокалы пивом. Откровенно говоря, я немного напрягся, наблюдая за действиями Анюты. В голову лезли злобные заметки о том, что в Америке ни в коем случае нельзя общаться с чужими детьми, так как это чревато судебными разбирательствами. Да и не то чтобы общаться, взглянуть нельзя на чужого ребёнка. Стоит ли говорить, что действия этих посетительниц кардинально расходились с упомянутой точкой зрения. Анюта вновь подошла к ним со своим рисунком, и всё так же беззаботно повторила: «Смотри, что я нарисовала!» Дамы в ответ всё так же благожелательно принялись отвешивать маленькому чуду комплименты. Анюте это дело очень понравилось, и она решила проверить парочку за соседним столиком. «Смотри, что я нарисовала!» — восклицала она, уже нимало не беспокоясь о том, что её собеседники разговаривают на другом языке. В ответ — позитивно-заряженный поток поощрительных слов, широкие улыбки и восхищение.

Тем временем, папа восходящей звезды стал осуществлять робкие попытки сбить немного Анютин энтузиазм, не без основания подозревая, что посетителям этот спонтанный бенефис рано или поздно надоест. Однако, пока что ему удавалось лишь оттянуть часть внимания на себя. Посетители стали распрашивать его об Анюте: говорит ли она по-английски, сколько ей лет и чем её кормят всегда ли она такая активная. Судя по спокойствию, с которым Лёша давал ответы на этом неожиданном интервью, я понял, что представление это далеко не первое. Анюта, ещё немного повыступав, всё же соблаговолила вернуться на своё место за столиком. Тем более что результат своего творческого прорыва вполне удачно удавалось демонстрировать проходящей время от времени мимо официантке. Мы же покамест закончили с пивом, расплатились, попрощались с залом, раскланялись и удалились.

По дороге домой мне было о чём подумать — в этот непростой день произошло много событий. И хотя пока что мне не удавалось объять их все и хоть как-то проанализировать, было понятно, что в жизни моей они оставят свой след. В очередной раз удивился, насколько много произрастает в голове дивных стереотипов малопонятного происхождения. Из чего пока что можно было сделать один лишь вывод — не брать на веру то, что сообщается различными СМИ и циркулирует в слухах. Лучше всего увидеть всё собственными глазами, услышать собственными ушами, потрогать собственными руками и (что немаловажно) подумать над всем пережитым собственным мозгом. В крайнем случае, если нет никакой возможности попутешествовать самому, лучше почитать мнения живых, реальных людей. Мнения профессиональных журналистов зачастую отдают шаблонностью и очень часто несут в себе какой-то идеологический заряд, пользы от которого ни уму ни сердцу нет абсолютно никакой. Обычные же люди живут несколько другой жизнью и сталкиваются немного с другими проблемами. И хотя стиль их повествований может не отличаться особой изысканностью, от них можно почерпнуть много того, что невозможно было бы узнать из новостей, газет и журналов. Мне оставалось лишь порадоваться возможности выбраться из своего привычного окружения и поглазеть наконец на мир по ту сторону земного шара. У меня было ещё несколько свободных дней в запасе, и я всячески настраивал себя держать глаза открытыми. Но для начала надо хорошенько, как следует выспаться.

Продолжение следует…

Ждать мне оставалось совсем недолго, посадка должна была вот-вот начаться. Я сидел в кресле зала ожидания и вяло осматривал окрестности. Смертельно хотелось кофе, но идти и искать его источник не было ни сил, ни времени. От усталости сознание перешло в режим экономии ресурсов и существенно сбросило детализацию восприятия окружающего. Звуки слились в равномерный гул, из которого изредка выделялись какие-то детские восклицания. Почему-то удивило, насколько чисто дети говорят по-английски. Надо же — такие маленькие, а уже успели научиться. «Картинка» тоже страдала. Зона уверенного видения сузилась до небольшого «окна», так что приходилось иной раз поворачивать голову, чтобы разглядеть что-нибудь.

Вдруг в поле моего зрения попал один чернокожий парень. Не знаю, что в нем было особенного, но глаз мой за него «зацепился». Может, в нём было что-то характерное, а может быть мне просто было лень в очередной раз пошевелить головой. Сколько ему было лет — не могу сказать. Я вообще не очень хорошо определяю возраст по внешности, здесь же у меня не возникло даже предположений. Но интервал был, вероятно, от двадцати до тридцати с лишним. Одет он был в какую-то тёмную дутую куртку, свободные светлые штаны, кроссовки. На голове у него был берет неопределенного цвета, предположительно хаки. В руке парень держал белоснежный CD-плеер. Отчего-то чрезвычайно хотелось узнать, что же он сейчас слушает. Хип-хоп? Блюз? Джаз? Симфонии Чайковского? Ещё не давал покоя вопрос — почему, собственно, CD? Не mp3, не мини-диски, а именно CD? Почти любой из вариантов намного практичнее. Один компакт — это 70—80 минут музыки, потом его нужно менять. Не такое большое дело, но всё же — открыть плеер, достать диск, найти от него коробку (или сумку для компактов), достать следующий диск из коробки, вставить в плеер, закрыть плеер, убрать на место коробку. Ужасное количество движений. Мысль о каких-то меломанских предпочтениях отметалась сразу из-за очевидно никудышных наушников. Хотя бывают и такие меломаны, которым сам факт сжатия музыки намного важнее, чем неспособность их аудиосистемы эту самую музыку в нужном звучании воспроизводить.

К счастью, мои бредовые размышления были вскоре прерваны сообщением по громкой связи. Голос, начавший было бодро читать сообщение, вдруг запнулся, издал несколько невразумительных звуков, и я понял, что читают мою фамилию. Благодаря стараниям наших родных паспортисток прочитать её было непросто даже мне самому. Меня попросили показать ещё раз мой билет, потому как у них был system crash небольшой сбой в компьютерной системе и им необходимо сделать некоторые уточнения. Сверившись, я вернулся на место и ещё какое-то время промаялся в ожидании. Вскоре наконец-то объявили посадку и мы потянулись на борт.

Новый самолёт изнутри очень напоминал автобус. Старенький, бывалый икарус-интурист. Потёртая обивка сидений, узкие отсеки для багажа. Приветствие командира, инструктаж безопасности. На какой-то момент почудилось, что голос по громкой связи попросит взглянуть «направо… налево…». Но увы, это всё-таки не экскурсия по воздушному пространству Соединённых Штатов. Ужасно хотелось, чтобы всё это побыстрее закончилось. Оставались какие-то четыре часа перелёта, всего четыре часа — и этот марафон наконец закончится. До чего же я не люблю марафоны. В конце каждого из них хочется всё бросить к чёртовой бабушке и не мучить организм. Даже в бытность моих занятий лёгкой атлетикой я старался избегать длинных дистанций и предпочитал спринтерскую специализацию. Народ потихоньку рассаживался по местам, забрасывал на полку вещи, куртки, разворачивал газеты, доставал книги. Вдруг, когда все уже более менее устроились, в проходе появились довольно, прямо скажем, необычные пассажиры. Бросилось в глаза белоснежное одеяние, ниспадающее с плеч до самой земли, белый же никаб, узкая полоска глаз. У меня невольно перехватило дыхание. Эффектное зрелище, доложу я вам. Одежду сопровождающего я не заметил, запомнил только общую тёмную тональность. В воздухе повисла лёгкая напряженность, кое-кто даже оборачивался и провожал гостей напряженными взглядами. Однако гости быстро проследовали по проходу и больше не попадались мне на глаза до конца перелёта.

Мы наконец взлетели, этот процесс для меня уже успел стать довольно будничным. Я упорно боролся со сном. В этот раз мне досталось место возле прохода, так что видом из окна мне любоваться не светило. Оставалась надежда на плеер и, возможно, фильм по бортовому телевидению. Однако, увы. Сначала показывали какую-то ахинею, я даже не запомнил что это было, потом начались «X-men III : Last Stand», тоже не подарок, конечно, но всё же хоть какое-то развлечение. Однако наушники оказались не одноразовыми, и раскапризничавшееся сознание наотрез отказалось их надевать. Пришлось смотреть «X-men III» под музыку Way Out West. Получалось довольно забавно, чем-то похоже на третьесортный клип. При этом клип вроде как даже с неплохим бюджетом, но в музыку попадающий отчаянно плохо.

Вообще говоря, смотреть телевизор без звука у меня уже давно вошло в привычку. Поначалу это была стратегия борьбы с назойливой рекламой. Одно нажатие кнопки на пульте — и весь поток маркетологического аудио-бреда исчезает в небытии. Слух же у человека, как известно, обладает одним неприятным свойством — низкой адаптируемостью. То есть если, скажем, зрение привыкает к яркому свету, то органы слуха к сильному звуку — нет. Фильтрация осуществляется уже непосредственно мозгом, именно поэтому так вреден постоянный шум (фильтр тоже устаёт), и по этой же причине аудио ряд играет очень важную роль в рекламе. Без поддержки звука реклама иногда просто «разваливается», начинают вылезать всевозможные «косяки» и недоработки, иной раз от неё просто ничего не остаётся. Мне даже порой кажется, что основная роль звука в рекламе — это именно перегрузка сознания для понижения уровня критического осмысления. Так вот, нажав эту самую волшебную кнопку, бывает, забываешь включить звук обратно — и продолжается фильм или передача, но уже без звука. Со временем начинаешь замечать, что многие передачи от этого только выигрывают. Следующим этапом ты забываешь телевизор включать вовсе. Потом с удивлением обнаруживаешь, что огромная масса передач, оказывается, зиждется на эффекте сериала. Когда каждый, скажем, вечер ты смотришь что-то привычное — тебе становится не так важно, что ты смотришь. Важен сам факт. Переставая смотреть какой-то сериал, ты выключаешься из процесса и потом не понимаешь, что происходит на экране. Переставая смотреть регулярные юмористические передачи обнаруживаешь, что ты больше не видишь в этих передачах ничего смешного. Попробуйте, скажем, перестать смотреть «Comedy club» — и вы очень скоро поймёте, о чём я говорю. Серийность, сериальность — помогают нам в нелёгком деле поиска наполнения для своей жизни, которое в противном случае пришлось бы изобретать самому. Даже просмотр новостей — это сериал, ритуальное, бессмысленное действие, довольно удачно заполняющее полчаса нашей повседневщины. И каждый раз, когда я чищу зубы, меня не отпускает ощущение déjà vu. Шучу.

В этом перелёте нам полагалась пачка крекеров и безалкогольные напитки. Помня совет пить побольше жидкости в перелёте, я налегал на соки. Печенье тоже, впрочем, со скуки сгрыз. Алкоголя я решил никакого не заказывать, потому как отключился бы мгновенно, и весь план ускоренной адаптации полетел бы к чертям. Кстати, вы когда-нибудь видели, в каких бутылках продаётся в самолётах тот же джин, виски и т.п.? Они продаются в таких уменьшенных, микро-бутылочках, на одну порцию. Нет, это не «пробники», это вполне себе полноценные бутылки, только очень махонькие. Бомбей-сапфирик, блек-лейблик, баллантайсик — всё как настоящее, дизайн в меру возможности сохранён, только бутылочка помещается в ладони, как будто их производили для экспорта в страну гномов и фей. Смотрится очень мило.

Других развлечений не было, и остаток пути я проскучал, глядя фильм и слушая плеер. Благо, перелёт был не такой уж длинный, и время от времени я, похоже, всё-таки отключался. В общем сообщение о заходе на посадку застало меня врасплох. Правда, эта неожиданность меня ничуть не расстроила, скорее очень даже наоборот. Оставался последний рывок, на горизонте уже маячила финишная лента, скоро можно будет наконец расслабиться, никуда не бежать, ничего не разыскивать. Да и поспать, наконец. Посадка прошла тоже довольно буднично, никаких красот в этот раз увидеть не удалось. Попрощались с экипажем, взяли свои вещи и побрели к трапу.

Говорят, аэропорт в Сиэтле довольно примечателен в плане оформления. Это я узнал потом. В этот же момент в сильно суженное «окно» моего восприятия попадались довольно странные вещи. Например, табличка «осторожно — карманник». Спящие в креслах залов ожидания люди (и крепко так, сладко спящие). Электричка, перевозящая людей от терминала к терминалу. Компания чёрных тинейджеров. Указатели, эскалаторы, указатели. Какая-то причудливая фиговина на потолке. Коридоры, снова указатели. Ждущий меня брат, указатели, табло на стенах. Стоп. Кажется, приехали.

Мне стоило некоторых усилий выйти из режима постоянного поиска и переключиться в режим общения. Мы поздоровались с братом, он помог мне найти мой багаж (оказывается, нужную информацию можно было найти на одном из табло, а в Чикаго я всё это нашёл чисто случайно). По совету мамы я повязал на сумку красную ленточку, чтобы её было легче опознать на транспортёре. Насколько это полезный совет! К сожалению, его ценность существенно снижается, если с тобой в самолёте летит делегация китайцев. Сумок с ленточками было очень много, и знаете что? Практически все они были красными. Судя по всему, для китайцев это знак не личной, а скорее культурно-идеологической принадлежности. А может, у них и содержимое сумок одинаковое — так что совершенно не важно, какую брать. Эдакая «сумка китайца», что-нибудь вроде «корзины потребителя» или «завтрака туриста». К счастью, на моей ленте была золотистая кайма по краям, так что, сконцентрировавшись, мне всё же удалось «выцепить» свою сумку из общего потока.

Став «ведомым», я совершенно отключился. Пути к парковке я не запомнил вообще, зато на самой парковке сознание всё же включилось — видимо, чем-то заинтересовавшись. Возможно, паркоматами, принимающими кредитные карты. А потом была ОНА. Меня никогда не интересовали машины, я совершенно в них не разбираюсь, но здесь даже в моей душе что-то шевельнулось и пискнуло «хочу». Эта машинка определённо располагала к себе. Недавнее приобретение брата, Acura TL на 250 л.с., она ещё пахла новой машиной и выглядела так, как будто с неё только что сняли подарочную упаковку. Погрузив багаж, мы забрались внутрь. Признаюсь, раньше мне не доводилось ездить в машинах с кожаным салоном. Как, впрочем, и с бортовым компьютером, gps, bluetooth и пр. и пр. О том, что всё это здесь есть, я очень быстро узнал от брата. Насколько всё это полезно — мне пока было не вполне очевидно, но дремалось в этой машине просто великолепно.

Мы выехали с парковки и первое, что мне бросилось в глаза при выезде — это дорожная разметка. Через каждые пару метров в дорогу были «вживлёны» небольшие отражатели, так что в свете фар дорога просто вспыхивала цепочкой белых огоньков по середине. Как пояснил мне брат, такая разметка есть далеко не во всех штатах, только там где довольно тепло, потому как снегоуборочная техника её уничтожает довольно быстро. Изредка среди белых встречались и синие огоньки, но что они означают — мы не знали. Выехав на открытое пространство, я принялся глазеть по сторонам — ожидая увидеть что-нибудь интересное. Увы — аэропорт со стороны выглядел скопищем каких-то бетонных коробок. Если в нём и было нечто интересное, то в темноте этого было не разглядеть. Запомнился только лимузин, выруливающий с дальней парковки — кого-то тоже встречали на хорошей машине.

Долгое время кроме дороги практически ничего не было видно. Только бежали навстречу белые светлячки разметки, да проносились по сторонам черные силуэты одиноких деревьев. В низинах поднимался густой туман, вызывая смутные воспоминания из детства — мою самую первую поездку в пионерский лагерь. Я был в самой младшей группе, и для меня, как и для многих других детей, это была первая продолжительная разлука с родителями. Наступала ночь, и мы не могли уснуть — новое, непривычное место, вдали от дома и близких, по соседству с незнакомыми ещё людьми. И вот к нам заглянула наша вожатая, подозвала всех не спящих ребят к окну и показала, как вдали в оврагах поднимаются туманы — проявляясь сначала небольшими островками, потом удлиняясь, расширяясь, растекаясь всё дальше и дальше. Мы следили за всем этим, затаив дыхание, и только шёпотом делясь впечатлениями друг с другом. В какой-то момент нам показалось, что в овраге заблестела река, и я долго не мог поверить, что всё это — лишь рисунок тумана. Затем река приподнялась над берегами и стала очень неспешно разливаться по земле вокруг. Через какое-то время мы разошлись по своим кроватям и спокойно уснули, убаюкиваемые туманной колыбельной и доносящимися откуда-то издалека размеренными звуками бегущих по железной дороге поездов.

Продолжение следует…

Вид ночного Чикаго впечатлил, похоже, не меня одного. Пара американцев, у которых я одалживал ручку, тоже восхищались вовсю. При этом кто-то из них заметил, что ночной Нью-Йорк ещё интереснее. Что ж, если представится такой случай — я не против проверить. Люди вовсю глазели в окна, редкие пассажиры остались безучастными к картине за бортом. Я подумал было, что заслонил собою весь обзор, но, бросив беглый взгляд на свою соседку, вспомнил, что ей эти пейзажи совершенно не интересны.

Посадка была мягкой — лёгкий толчок, и наш самолёт уже скользит по взлётной полосе. Я немного взбодрился, хотя усталость продолжала давать о себе знать. К нам обратился командир экипажа, сообщил об успешной посадке, ещё раз извинился за задержку, сообщил что все рейсы уведомлены о нашем опоздании, пожелал удачного пути от всего экипажа, люфтганзы и звёздного альянса. Какое-то время мы ещё выжидали, пока освободится нужный терминал, так как в графике произошли некоторые изменения.

Наконец мы прибыли к своему терминалу, какое-то ещё время подождали, пока выгрузится первый и бизнес-классы, и в конце концов потихоньку стали двигаться к выходу. Я проверил, всё ли захватил с собой, особенно меня интересовали заполненные иммиграционная форма и таможенная декларация. Сумку с личными вещами, впрочем, тоже хотелось довезти. Хотя из-за усталости накатывала какая-то апатия, и себя приходилось буквально подталкивать к каким бы то ни было действиям.

В самолёте после посадки царил хаос. Брошенные полотенца, пледы, кое где газеты, журналы — всё это было разбросано в художественном беспорядке по всему салону. Казалось, что здесь пронёсся небольшой ураган. В этот раз по дороге к выходу нам довелось проходить через отсек бизнес-класса. Кресла тут стояли чуть подальше друг от друга, каждое кресло было оснащено выдвижным телевизором, больше поверхностным взглядом отличий заметно не было. Беспорядок здесь царил точно такой же, как и в «экономе».

Спустившись на землю, я решил не терять времени и сразу принялся искать взглядом нужные указатели. Впрочем, поначалу никаких особых «развилок» по пути не встречалось — все пути вели к иммиграционной службе. Внутреннее оформление аэропорта я практически не запомнил, то ли из-за спешки, то ли из-за своего состояния. Кажется, что смотреть там было особенно не на что. Какие-то широкие, очень длинные, коридоры, «траволаторы», время от времени (для оживления картины) — полицейские. Конец одного из таких коридоров оказался перегорожен «офицерами», для проверки документов и какой-нибудь безопасности. Впрочем, перегорожен он был чисто номинально — «офицеры» просто выстроили спешащих пассажиров в две очереди, а по бокам коридора поставили пару охранников — для убедительности.

Очередь двигалась довольно живо, пока «офицер» не остановил какого-то паренька и не стал его расспрашивать о целях его визита, и пр. и пр. В общем, стал проверять. Парень, похоже, летел в Штаты работать по студенческой программе, чем же конкретно он приглянулся проверяющему — не знаю. Я стал лениво собирать в кучку разные английские фразы, которыми хотел в случае чего передать цель своего визита, вспоминать адрес, по которому я собираюсь остановиться, и всё в таком духе. Заодно я начал коситься на соседнюю очередь, которая тем временем продолжала в хорошем темпе продвигаться вперёд. Но, к счастью, наш «офицер» перепоручил паренька какому-то своему помощнику, и мы сдвинулись с мёртвой точки. Ко мне и моим документам никаких претензий не было, и я скоренько зашагал дальше.

Коридоры, коридоры, повороты, указатели… Наконец я вышел к чему-то, что слегка напоминало «стеклянный лабиринт». К многочисленным входам в который стояли очереди из желающих почувствовать себя подопытной крыской. Подошла моя очередь, офицер приглашающе махнул мне рукой из стеклянной кабинки. Взяв мои документы, он спросил меня о цели моего визита в США (хотя эта самая цель была напечатана в самой визе), я ответил. Офицер снял отпечатки моих пальцев, попросил взглянуть в объектив камеры, затем что-то оторвал от какой-то формы, корешок влепил мне в паспорт, отдал документы и пожелал приятной дороги. Собственно говоря, с этого момента я был «в Штатах», то есть меня официально впустили в страну и разрешили заниматься делами, по которым, собственно говоря, я сюда и прилетел.

Радоваться, однако, совсем не оставалось сил — очень хотелось добраться до последней пересадки, а иногда даже приходила мысль попросить кого-нибудь погрузить меня в самолёт, если я вдруг ненароком где-нибудь усну. Борясь с малодушными побуждениями я кое как нашел свой багаж, затем, спустя какое-то время, наконец вышел в зал регистрации своего терминала и обомлел… Нет, ничего, если подумать, страшного не было. Просто я до этого момента ни разу в своей жизни не видел в одном месте столько негров чернокожих людей. А одна из этих людей ещё и сурово на меня кричит на непонятном языке и машет рукой. Отогнав морок и сконцентрировавшись, я понял, что говорит она всё-таки по-английски, сообщает она мне номер моего ресепшена, а рукой показывает направление. Был бы на мне галстук, я бы непременно его ослабил.

Проследовав в указанном направлении, я немного растерялся. Дело в том, что мне где-то нужно было повторно сдать свой багаж. Слева стояли люди и что-то оплачивали, надпись над ними мне тоже немногим помогла. Указатель же мой показывал на проход справа. Что ж, меня учили доверять указателям. Однако что-то явно не вкладывалось в привычную схему. Чем дальше я шёл, тем лучше я понимал своим измученным мозгом, что багаж сдают не здесь, здесь сдаются сами, целиком и с ручною кладью. Тем не менее сил уже не оставалось, да и очередь как раз подошла, и я водрузил обе сумки на транспортёр, а также куртку и обувь. За терминалом сидели две чернокожие тётеньки и громко гоготали. Я ждал что будет дальше. Дело в том, что по новым правилам на борт запрещалось брать любые жидкости и гели, в багаже же у меня как раз была бутылка белорусского бальзама в подарок, который меня слёзно просили передать, и дезодорант.

В какой-то момент мне показалось, что всё странным образом обошлось. Но тут одна из тётенек издала что-то наподобие победного клича, и указала на мою «багажную» сумку. «Здесь жидкость!» — неожиданно суровым голосом сообщиала она. Проверяющий меня офицер принялся распаковывать мой багаж, предварительно уточнив где конкретно что было обнаружено. Достав из сумки старательно завёрнутый из предосторожности в несколько пакетов бальзам, он попытался его распаковать. О, моя мама умеет упаковывать вещи! Это я помнил ещё по детским спортивным лагерям, когда в одну сумку удавалось утрамбовать столько вещей, что иным &lquo;челнокам&rquo; и не снилось. Этот же подарок был оформлен особенно тщательно, потому как тресни бутылка — на содержимом всей сумки можно было смело ставить крест. Белорусский бальзам, как я думаю, славится именно этим своим качеством (ведь не вкусом же, в самом деле). В общем, я даже немного оживился и с некоторым интересом стал наблюдать за действиями офицера. С верхним слоем он справился довольно легко, снял резинку, снял внешний пакет, но не тут-то было. Вместо бутылки обнаружился лишь ещё один пакет, ещё более тщательно облегающий содержимое. Попытавшись найти край, за который можно было бы потянуть «завязку», он с пол-минуты скользил пальцами по пакету в районе горлышка бутылки, после чего окончательно потерял терпение, отставил бутылку в сторону, сделал глубокий вдох и спросил: «Что это? Вино? Что ЭТО?». В ответ я объяснил ему, что это крепкий спиртной напиток, в подарок. Выслушав меня, офицер сообщил (с некоторым, как мне показалось, злорадством), что если я выброшу дезодорант и ЭТО, то я могу подниматься на борт. Пришлось объяснять, что ЭТО я ни в коем случае выбросить не могу, потому что он даже представить себе не может, ЧТО со мной сделают, если я не передам моему брату ЭТОТ подарок любимой тёщи. И вообще, сюда я попал случайно, что мне нужно где-то сдать багаж, и я не знаю где… В результате мне вернули все мои вещи, и отправили за дальнейшими инструкциями куда-то «туда».

«Там» меня направили «к ним», «те» ещё куда-то отправили. Придя в указанное место, я вздрогнул — на меня всё так же сурово кричала чернокожая тётушка и махала рукой, снова отправляя меня в тот самый ресепшн. Так я сделал полный круг. Решив не испытывать больше судьбу, я объяснил свою ситуацию наиболее интеллигентно выглядящему чернокожему сотруднику, который, к моей радости, вошёл в положение, сказал, что мне нужно торопиться, иначе я могу не успеть на свой рейс, провёл меня напрямую к пункту погрузки багажа, где мою злополучную сумку поставили на траспортёр вне очереди. Потом он спросил, знаю ли я, что мне делать дальше. Я ответил, что знаю, поблагодарил его и побежал к своим знакомым на пункте проверки. Пройдя в очередной раз сканер, через какое-то время я наконец добрался до своего гейта и бухнулся в кресло зала ожидания. Оставалось совсем чуть-чуть, короткий перелёт до Сиэтла.

Продолжение следует…

Ночью похолодало, так что плед оказался совершенно не лишним. По информации, которую время от времени выводили на экраны телевизоров, за бортом было что-то около минус пятидесяти градусов по Цельсию, и мысль об этом тоже не согревала. Я уже подумывал было достать-таки старательно утрамбованную в багажный отсек куртку, но, устроившись получше под пледом, я пригрелся и успокоился. За окном проплывали еле различимые в темноте облака, вдалеке угадывалась линия горизонта — большего нельзя было разобрать при всём желании. Лёжа под пледом в полумраке салона, заполненного спящими и дремлющими пассажирами, стало как-то очень уютно. Время от времени по салону проходили стюардессы, с сильным запозданием реагируя на вызовы некоторых неугомонных пассажиров. Пару раз мне даже удалось услышать негромкий звуковой сигнал (которым по всей видимости сопровождается вызов), идущий откуда-то из служебных помещений. Тихим он был, конечно же, в салоне — в самих «помещениях» он должен был быть существенно громче. Впрочем, судя по всему, громкости его всё равно не хватало на то, чтобы разбудить дремлющих стюардесс. В голове неспешно роились неуклюжие мысли, изредка сталкивались друг с другом и вяло расползались по своим углам. Всплывали какие-то смутные ощущения и образы, возможно отголоски недавнего транса.

В какой-то момент я понял, что засыпаю. Возможно потому, что уже в третий раз клюнул носом, а может быть от того, что мне вдруг приснился сон. Мимолётный, не запомнившийся, оставивший лишь едва уловимый след в сознании. Спать же в мои планы не входило — я был в твёрдой решимости в кратчайшие сроки перебороть «jet lag», так что мне было крайне необходимо продержаться без сна до наступления ночи в Штатах. Оценив обстановку, я понял, что сделать это будет непросто. Всё вокруг просто-таки навевало сон и убаюкивало. Нужно было срочно чем-то заняться. Из книг у меня с собой был только Седжевик — прямо скажем, не самое подходящее чтение в ночи, да и добраться до него, не разбудив мою соседку (а быть может и ещё половину салона) было нельзя. К моей радости вскоре по местному телевидению начался фильм — «Поцелуй на удачу». Этот фильм я не видел, только лишь собирался как-то посмотреть, да руки не дошли, так что получилось удачно.

Фильм оказался вполне подходящий. Довольно увлекательная, не напрягающая комедия, возможно и не шедевр, но со своей задачей-минимумом справившаяся на отлично — я не уснул. Кажется, даже смеялся — точно уже, правда, не помню. По мере того, как увеличивалось время моего беспрерывного бодрствования, воспоминания мои становились всё менее четкими, да и мои действия становились всё менее ловкими и уверенными, как обнаружилось чуть позже. С другой стороны, всё сильнее ощущался лёгкий эффект «изменённого состояния сознания», наступающий иногда из-за сильного недосыпания. Я думаю, большинство людей сталкивалось с этим чувством в какие-то периоды своей жизни. Неожиданные ночные озарения, вдохновение, ощущение нереальности и сказочности происходящего вокруг. Иной раз эффект наступает после суток, иной раз после нескольких, но всё же мне кажется, что это чувство должно быть знакомо многим.

Человек по мере взросления учится издеваться над своим организмом и достигает в этом порою изрядных успехов. Напряженная сессия, сдача «хвостов», аврал на работе или просто затянувшаяся вечеринка — в жизни всегда есть место для ночных бдений. И вот, заучившийся студент, проезжая в автобусе по своему обычному маршруту, вдруг начинает видеть в пейзаже за окном какую-то особую, невидимую ранее красоту, замечать какие-то новые детали, штрихи, блики — видеть композицию там, где до этого было лишь сборище обыденных предметов. Или же праздный гуляка во время чересчур продолжительного веселья вдруг озаряется какой-нибудь удивительной мыслью, вроде понимания того, насколько близки могут быть люди и веселы, когда не терзают их проблемы и непонимание. Или же допоздна засидевшийся работник, который день бьющийся над какой-либо проблемой, вдруг придумывает совершенно неочевидное, красивое решение, находит ответ для неразрешимой ранее задачи, понимает что нужно изменить или добавить к прежней работе; а может вдруг глубже проникает в смысл своего дела, в его сущность, так что потом уже выходит на следующий профессиональный уровень. Все эти открытия, как правило, чрезвычайно личны, так что человеку иной раз бывает за них даже немного неловко. Но от этого они не становятся менее важными, значимыми. При всей своей кажущейся глупости и неуклюжести они являются своего рода мостами между сознанием и подсознательным, делающими личность более цельной и гармоничной.

И вот, одно из таких «персональных озарений» посетило и меня. Довольно простая мысль о том, что если люди настроены помочь друг другу, они найдут способ это сделать, и даже языковой барьер им не сможет помешать. А языковые сложности подстерегают поначалу в совершенно неожиданных местах. Например, когда мне понадобилось спросить, где здесь находится туалет, я вдруг неожиданно понял, что не знаю, какое слово выбрать. Слово «toilet» почему-то казалось неуместным, с другой стороны слово «bathroom» вообще никак не вязалось с контекстом полётов в самолёте. В конце концов в голову стали лезть совершенно уж дикие конструкции вроде «комнаты для мальчиков», но, к счастью, стюардесса, видя моё лингвистическое замешательство, просто указала рукой в нужном направлении. Думаю, если бы я на самом деле искал кабину пилота, меня бы ожидало интересное и удивительное открытие. С туалетами в английском языке, вообще говоря, есть некоторая неразбериха. Toilet, lavatory, restroom, WC — всё это, собственно, туалеты. Только в разных местах они называются по-разному. И все их виды встречаются по дороге в Штаты — не мудрено и запутаться.

Через какое-то время пришла пора заполнять иммиграционную карту. К этому моменту силы мои уже были изрядно подорваны борьбой со сном. Получив анкету и просмотрев два раза ролик о её заполнении (чрезвычайно подробный, огромное спасибо его составителям), я обнаружил, что у меня нету ручки. Ручка конечно же осталась в сумке, которую я забросил наверх, соседка моя по-прежнему мирно и безмятежно спала, так что будить её (особенно после инцидента за обедом) мне казалось просто свинством. Поэтому я решил попросить помощи у пары американцев сзади. Усталость и отсутствие сна сделали своё дело, и то что я выдал в результате — было очень слабо разбираемо. Дело не в английском, нет. Если бы я сказал то же самое по-русски, меня бы всё равно вряд ли кто-нибудь понял. Впрочем, основную суть мне всё же удалось донести: «Do you need a pen?», спросил американец. Я утвердительно промычал. В результате я разжился ручкой, которая, правда, по правилам абсолютно не годилась для заполнения анкеты.

Первый бланк я, конечно же, запорол. То ли в глазах уже всё сливалось, то ли строчки и впрямь были напечатаны не слишком удачно, но что-то я вписал не туда. Моя соседка как раз проснулась (удача!), и я сходил за новым бланком, заодно поменяв всё же ручку. Поскольку всё остальное, кроме этой злосчастной строчки, было заполнено правильно, мне нужно было лишь скопировать прежний бланк в новый, так что я не сразу заметил, что ухватил бланк на немецком языке. Сил уже не было, и я махнул на это дело рукой, решив что «и так сойдёт». Другое интересное обстоятельство заключалось в том, что я почему-то был твёрдо уверен, что сейчас 2007 год. Почему — не знаю, но весь перелёт, во все документы (включая эту самую иммиграционную карту и таможенную декларацию), я прилежно вносил 2007-ой вместо 2006-го. Обнаружил я это только намного позже, на следующий день после приземления. Впрочем, не буду забегать вперёд.

За окном тем временем произошли некоторые изменения. Но их уже довольно сложно выстроить в четкую последовательность событий — всё перемешалось и слилось в одно «обобщённое» воспоминание, из которого, тем не менее, можно выделить несколько цельных фрагментов. Одним из таких запомнившихся видов была «лунная дорожка» в облаках, навевающая фантастическое «и по-прежнему лучами серебрит простор луна», в который раз заставляя удивляться волшебству игры света. В какой-то момент в просвете облаков удалось увидеть часть Гренландии, или близлежащих островов — но слишком скоро просвет исчез, так что запомнились лишь контраст скал и снега и какие-то ледяные озёра. Что удивительно, но видно всё это было довольно хорошо, несмотря на ночь. Кажется, из-за лунного света. Тут уж я вовсе не рискну делать каких-то предположений — очень уж смазано я помню эту часть перелёта. Помню ещё много каких-то каньонов, оврагов или озёр.

По мере приближения к Чикаго облачность уменьшилась, и стало видно землю. Необычайно красиво смотрелись ночные дороги — полоса света, полупрозрачная, причудливо изогнувшаяся, словно змея, лежала на чёрной земле, и тело её горело тысячами всполохов и искорок. Присмотревшись, можно было разобрать зажжённые фонарные столбы и переключающиеся светофоры. «Змей» было довольно много — каждая, как правило, заканчивалась широкой россыпью искр — должно быть, каким-нибудь городишком или просто стоянкой — я этого не знаю. Иногда змея поворачивала к берегу океана и рассыпалась полукругом вдоль берега. Всё лучше становилось видно, из чего состоит змеиное тело, всё больше деталей — мы начинали потихоньку снижаться.

Змей становилось всё больше, они всё удлинялись и, кажется, вовсе не собирались прекращаться. Я следил за их движениями и изгибами, словно заворожённый (с детства просто обожаю ночные огни и игру света в темноте). Вдруг, совершенно неожиданно, все змеи вдруг закончили свой путь в одной огромной россыпи света. Будто реки, состоящие из драгоценных камней и волшебных огоньков, разом впали в бескрайний океан и светом своим озарили небо и землю вокруг. Огни Чикаго распростёрлись до горизонта и казалось, будто это не город, а целый остров, украшенный неизвестным мастером светового дизайна. Впрочем, подлетев ближе, можно заметить, что фантазии у архитектора этого «острова» хватало не всегда, и он просто «штамповал» одинаковые элементы. Дом, дерево, лужайка, забор, один фонарь, второй фонарь; дом, дерево, лужайка… Хотя, быть может, в этом был какой-то замысел, не видимый под этим углом и с такого расстояния, как не видно изображения картины человеку, пристально всматривающемуся в её край. Чем дальше мы продвигались над этим полем огней, тем сильнее становилось ощущение, что я знаю инструмент, которым создавалась эта картина. Я вдруг совершенно отчётливо ощутил себя в Sim City. Чрезвычайно аккуратные, будто точёные, элементики — домики, деревца, дороги, фонарики, машинки — всё это наводило мысли о компьютерной графике и градостроительных симуляторах. Почему-то ощущение усиливалось от двух, совершенно одинаковых на вид, бейсбольных полей. Поля были ярко освещены — должно быть, там проходили какие-то игры. Приглядевшись, можно было заметить на поле какие-то точки — возможно это игроки, а может быть просто плод разыгравшегося воображения. Ещё одно сооружение бросалось в глаза и наводило на мысль о вкладе аэропутешествий в развитие научной и прочей фантастики, в частности компьютерных игр. Где-то недалеко от побережья, чуть-чуть углубившись в город, стояла пара небоскрёбов. Выглядели они мрачными иссиня-чёрными пятнами на фоне города, с еле заметными черточками окошек, будто два гигантских неестественных улья с непременно ужасными обитателями.

Однако вскоре мои наблюдения прервалось довольно бесцеремонным образом — самолёт сделал крен на разворот. Оторвавшись от окна, я заметил, что по телевизорам транслируют ролик «как не заблудиться в чикагском аэропорту» и в спешке надел наушники, чтобы услышать только «… вы просмотрели ролик, и теперь абсолютно точно, ни за что и никогда не заблудитесь!». Правда, в заключение был ещё дан совет внимательно следить за вездесущими указателями — они, дескать, безошибочно направят вас в нужное место. Итак, мне предстояло одолеть последний этап моего перелёта, совершив пересадку в одном из крупнейших аэропортов США.

Продолжение следует…

Наконец, после дополнительной дозаправки (самолёт, оказывается, успел сжечь часть топлива), мы снова вырулили на взлётную полосу. Мимоходом мне представилось, с какой осторожностью, должно быть, закрывал злополучную дверь новый член экипажа. Улыбнувшись этой мысли, я приготовился получить ощущения от взлёта. Взлёт проходил «как обычно». Рёв двигателей, разгон, ускорение… Как я ни пытался засечь сам момент отрыва от земли — мне это не удалось. Такое впечатление, что самолёт уже летел до этого, просто изменил направление. Впрочем, если подумать, то так оно по большому счёту и есть. Прислушиваясь к своим ощущениям, я не сразу обратил внимание на позу, которую успела принять моя соседка. Тут я наконец понял, что прикрепляя подушку к сиденью напротив, она не пыталась от неё избавиться, вовсе нет. Леди сидела, сложившись пополам, обхватив плечи руками, уткнувшись головой в эту самую подушку. Если раньше я уже понял, что совершенно не боюсь летать, то теперь к этому добавилось ощущение, что даже чужим страхом полёта я, похоже, заразиться не в состоянии. Я лишь мысленно посочувствовал своей спутнице и снова прилип к окошку.

Мы покидали пасмурный Франкфурт и входили в пелену облаков. В этот раз мне никто не мешал, и я спокойно наслаждался зрелищем. Мимо пролетали клубы тумана, поначалу серые, потом всё светлее и светлее, всё ярче и ярче, пока, как казалось, не осталось ничего кроме мощного, яркого света. И только контур крыла по-прежнему не давал потеряться в этом всеобъемлющем сиянии. Подумалось, что, должно быть, похожее сияние человек видит в последние моменты своей жизни. А может быть и не такое — мне-то откуда знать? Вскоре мы вынырнули из облаков, и пейзаж за окном сменился на белоснежную холмистую долину. К сожалению солнце опять было по нашему борту, так что любоваться этим видом не было никакой возможности. Пришлось опустить шторку (в самолёте это плотная пластиковая задвижка), правда я оставил себе узенькую полоску, чтобы можно было время от времени посматривать на облака.

Наш самолёт продолжал набирать высоту, лампочка «пристегните ремни» не торопилась потухать, время от времени привлекая к себе внимание негромким сигналом. Поначалу меня это, признаться, сбивало с толку. Я как-то ожидал что сигнал будет подан один до, другой после — когда, стало быть, можно будет наконец отстегнуться. Поэтому после второго сигнала я недоуменно таращился на горящий индикатор и пытался сообразить — изменилась на нём картинка, или же нет. Впрочем, отстёгиваться никто не торопился, так что я решил что всё верно и сигнал этот — лишь для привлечения внимания рассеянных пассажиров.

Развлечений особо не было, телевизоры молча транслировали логотип «Люфтганзы». Плеер слушать тоже было нельзя (по крайней мере стюардесса по громкой связи очень убедительно просила выключить все электронные приборы на время взлёта). Я подозреваю конечно, что от работающего mp3-плеера вреда никакого навигационной технике не было бы, просто перечисление всех разрешённых и запрещённых приборов заняло бы несравнимо больше времени, да и желание перестраховаться, возможно, сыграло здесь не последнюю роль. Хотя беглым взглядом я сумел разглядеть несколько пассажиров, которым этот запрет был, по всей видимости, глубоко безразличен. А может они просто не подозревали, что плеер — он тоже прибор, и тоже, в общем-то, электронный.

Спустя какое-то время раздался сигнал, призванный обратить внимание на состояние индикатора ремней, но к которому я уже успел привыкнуть и потому не сразу понял, что уже можно отстегнуться. К нам вновь обратился командир экипажа, пожелал приятного полёта, сообщил маршрут, высоту и длительность перелёта, а также вкратце рассказал о том, чем мы можем себя в течение этого полёта развлечь. Выбор, впрочем, не поражал воображение. Послушать радио, посмотреть телевизор, поесть и выпить, почитать газеты. Ну, в нашем перелёте ещё и заполнить иммиграционную форму при подлёте к территории США. Впрочем, десять часов — это даже не сутки, бывало и хуже.

Ожили телевизоры — записанный евроньюс, впрочем, меня не сильно обрадовал. Поэтому я решил исследовать другое местное развлечение — туалет. И, доложу я вам, обнаружил много для себя интересного и познавательного. Чего стоит один «вакуумный спуск»! По-моему там явно нужно повесить предупреждающую надпись «осторожно — при спуске раздаётся дикий рёв и может сложиться ощущение, что вас хотят засосать в смывное отверстие». Хотя, впрочем, надписей там было довольно много, может и затесалось между них что-нибудь подобное. В любом случае, в глаза ничего подобного не бросилось — и это явный, на мой взгляд, недочёт. Так же во время моего небольшого путешествия я обнаружил, что всё это время (видимо с прохождения таможни) я ходил с незаправленной рубашкой. Видимо, во время моего поспешного бегства мне было несколько не до своего внешнего вида, и рубашка предательски свисала из джинсов, внося в мой образ долю «артистичной неряшливости». По крайней мере, именно этим я себя успокаивал. Впрочем, я уже начал погружаться в свойственное для длительных путешествий умиротворённое состояние духа, так что я лишь немного посмеялся над этим обстоятельством.

Следующим развлечением в программе перелёта стал обед. По рядам прошли стюардессы, раздавая горячие влажные салфетки. Как несложно было догадаться, салфетки были предназначены для «местного умывания» перед едой. После умывания настала очередь, собственно, обеда. На обед был на выбор цыплёнок или пицца. Пицца не пользовалась особой популярностью, так что есть её пришлось в основном пассажирам в конце прохода, которым цыплёнка просто-напросто не хватило. Цыплёнок оказался вполне съедобным, предложенное вино тоже не вызывало особых нареканий (выбор вин также не впечатлял, выбрать можно было «красное» или «белое»). По мере поглощения обеда настроение моё становилось всё более умиротворённым и благожелательным. К этому моменту я уже прослушал обще-образовательный ролик по внутреннему радио, в котором давались дельные советы по поведению в перелёте, а также по адаптации к так называемому «jet lag»у — расстройству биоритмов из-за смены часовых поясов. Советовали пить побольше жидкости, так как человек в перелёте теряет значительно больше влаги чем обычно; не налегать на алкоголь — так как из-за более низкого давления принятая доза действует приблизительно в два раза мощнее. Что касается смены поясов — то в случае путешествия в Америку советовали постараться не засыпать в самолёте, дотерпеть до пункта назначения и постараться лечь вместе с завершением светового дня. То есть поспать нормальной, тёмной ночью, без солнца и прочих неестественных для этого времени суток причиндалов.

В «улучшенном» действии алкоголя я очень скоро сумел убедиться на собственном опыте, когда проходящая мимо стюардесса предложила пополнить мой бокал стаканчик. Отвлёкшись от созерцания метаморфоз облачной равнины, я протянул руку с бокалом навстречу стюардессе. И вот когда стюардесса уже собиралась его наполнять, до меня неожиданно дошло, что я держу руку со стаканом на весу, слегка вторгаясь в личное пространства моей соседки. Проще говоря — над её юбкой. Осознав возможные последствия сего действа, я дёрнулся было, чтобы отвести нежданную угрозу от пожилой леди, но — надо же такому случиться — ровно в этот момент стюардесса наклонила бутылку достаточно для того, чтобы вино из неё устремилось в место предполагаемого стакана. В нашем случае — прямёхонько на ту самую нежно-бирюзовую юбку… Пролиться-то успело не так много, впрочем, для того чтобы испортить вещь, на самом деле не так уж много и нужно. И вот тут мой английский меня вероломно предал. Вместо того, чтобы рассыпаться в извинениях, я смог выдавить из себя только банальное: «Sorry…», и добавлять искренности своему раскаянию мимической игрой и жестикуляцией. Леди ответила так, что я невольно проникся к ней неподдельным уважением. Нет, дело было не в том, ЧТО она сказал, скорее в том — КАК она это сделала. «It’s OK…», произнесла она слега огорченным, но в то же время очень добрым, спокойным голосом, ничуть, на мой взгляд, не вязавшимся с произошедшим. Что-то было в этом, какое-то естественное благородство, которое не так уж часто встречалось мне в людях.

Немного обескураженный, я понял, что мне не остаётся ничего другого как позабыть об этом инциденте, и я вернулся к созерцанию вида. Всё больше и больше накатывало умиротворение, я включил плеер и стал слушать свой любимый «Way Out West — Don’t Look Now», наблюдая за игрой света в облаках. Долгий перелёт — это лучший способ осознать, что 256 мегабайт для мп3-плеера — это мало, очень мало. Я бы даже сказал — исчезающе мало. Музыку приходится выбирать очень тщательно. Хорошая музыка для меня означает очень много. И требований к ней у меня набирается тоже порядком. Главное требование — это должен быть альбом, никаких разрозненных треков. Второе требование — альбом должен быть «цельным». Я не знаю, как это выразить. Альбом должен создавать особое настроение, песни должны быть подобраны, а ещё лучше — сведены должным образом. Когда слушаешь тех же Shpongle — совершенно точно ощущаешь, что тебе рассказывают историю. На удивительном, загадочном и чрезвычайно мелодичном языке. Язык этот не до конца понятен, но эта неясность только добавляет очарования повествованию. Воображение дорисовывает пропущенные фрагменты, каждый раз делая это немного по-другому, поэтому впечатление от прослушивания всякий раз слегка отличается. Прослушать хороший альбом — почти то же что прочитать хорошую книгу — и то и другое позволяет прожить кусочек какой-то другой жизни.

Равномерный гул моторов, любимая музыка в наушниках — невероятный пейзаж за окошком, всё это постепенно вводило меня в состояние «походного транса», когда умолкает даже самая болтливая и непоседливая часть сознания и остаётся только глубинное «нечто», цельное, спокойное и умиротворённое. Как будто вокруг разом замолкло неисчислимое множество болтушек и вдруг стал отчётливо слышен тихий и спокойный голос, рассказывающий что-то неимоверно важное. Как если бы вдруг закрылся и замолк шумный кабак на побережье и не осталось вокруг ничего, кроме шума моря и прибрежного леса. На какое-то время мир как бы сплавился в единое целое — и мягкий свет, и шёпот музыки, и пробивающееся сквозь него урчание моторов, и бесконечно изменчивый пейзаж облачной равнины — всё слилось воедино, и я сам был лишь частью этого огромного, необъятного, но в то же время необычайно уютного мира. Время текло незаметно, я не успел заметить, как солнце наконец стало клониться к изогнутому горизонту, плавно, не торопясь, меняя расцветку неба и облаков. Не заметил я и момента, когда погас верхний свет в салоне — я был поглощён созерцанием происходящего за окном волшебства. Белый свет за окном постепенно терял свою интенсивность, голубой цвет неба становился глубже, выделялся, становился отчетливее градиент у горизонта (признаться, раньше я считал что такой ровный, «гладкий» градиент рисуют в основном в игрушках, для упрощения жизни разработчиков и дизайнеров). Облака из белых постепенно становились нежно фиолетовыми, какими-то призрачно-полупрозрачными; уже больше не казались плотными, напоминая скорее пелену дыма. Постепенно ночь всё же догнала нас и погрузила в свои мягкие объятия. Так началась моя первая заоблачная ночь.

Продолжение следует…

Новость о месте у окошка меня немного воодушевила. Забросив багаж на полагающееся ему место на полке над сидениями я, слегка потревожив пожилую леди у прохода, уселся в своё кресло и стал осваиваться. Различного рода «причиндалов» здесь было побольше, чем в моём предыдущем самолёте, так что было чем себя занять до взлёта. Так, что тут у нас… Наушники… И это они называют наушниками? Панель управления в ручке кресла. Так… Каналы, переключатель TV / radio, громкость, тётя с лампочкой, лампочка без тёти — в принципе всё понятно (разве что непонятно почему нет тёти без лампочки, возможно это ограничение эконом-класса). Надо попробовать подключить свои плаги¹. А что, звук есть. Chill out какой-то, недурно. Так, что-то не то. Определённо что-то не то. В чём причина? Кажется, начинаю догадываться. Chill out играет только в одном ухе. Присматриваемся к ручке, видим дополнительное гнездо. Нет, ну это же надо! Для каждого канала отдельный выход. Послушать chill out в плагах мне не грозит. А жаль — они очень недурно приглушают внешний шум. Любопытно — есть ли в природе адаптеры из обычного стереоджека под два отдельных выхода? Штука-то несложная, но что-то мне подсказывало, что спрос на неё вряд ли велик, а посему на рынке её скорее всего не встретишь. По крайней мере у нас.

Освоившись с элементами управления, я перешёл к «инвентарю». Подушка, упаковка с пледом. Неужели будет холодно? Пока что в это верилось слабо. Попытавшись найти место, куда можно временно пристроить подушку, я пришел к выводу, что единственным таким местом может быть ручка кресла, но тогда закрываются элементы управления, да и сама подушка так и норовит завалиться в щель между бортом и креслом. Повозившись ещё немного, я решил-таки употребить её по назначению. В назначении оной я ни капли не сомневался, поэтому положил её под шею. Теперь у меня появилось немного времени, чтобы осмотреться. Тут я обнаружил, что моя немолодая соседка решила проблему с подушкой несколько иначе — прижав её какой-то резинкой к сиденью спереди. Кто-то из пассажиров забрасывал подушку на полку с багажом, кто-то клал её под сиденье. В общем, с подушками сражались все, кто на что горазд. Ещё немного покрутив головой я заметил, что кресла оснащены подголовниками, которые можно настроить по своему удобству. Наличие подушек и подголовников одновременно мне показалось излишеством, но насторожиться, впрочем, не заставило.

Тем временем по громкой связи нас поприветствовал командир экипажа, представился и сообщил, что мы вынуждены задержаться, так как несколько пассажиров не взошли на борт, и, в соответствии с политикой безопасности, они должны выгрузить их багаж, так что это займёт некоторое время. Ничего не оставалось, как продолжить осмотр. Впрочем, к моему сожалению, осматривать больше практически было нечего. Я достал из кармашка переднего кресла стопку журналов и принялся их пролистывать. Немецкий, немецкий, реклама, реклама, реклама на немецком. Огромное спасибо, не уверен, что я буду убивать время в перелёте, читая именно эти журналы. Делать становилось решительно нечего. Я принялся изучать репертуар радиостанций. Репертуар меня в принципе порадовал, но слушать музыку в таких наушниках — это же преступление!

К моему счастью вскоре ожили телевизоры, и нашему вниманию был показан обязательный ролик о поведении в экстренных ситуациях. Забавные трёхмерные модели демонстрировали как нужно надевать спасательный жилет и пользоваться кислородными масками. Запомнился совет — кислородную маску надевать сначала себе, потом детям. Наконец, после повтора ролика на всех необходимых языках (английском и немецком), к нам ещё раз обратился командир экипажа, извинился за задержку, выразил надежду на то, что удастся наверстать часть упущенного времени (не спрашивайте меня каким образом — я не знаю) и пожелал приятного пути. Ура! Мы готовы к взлёту.

Наш самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Я прилип к иллюминатору. За окошком сновали погрузчики, проплывали мимо «припаркованные» самолёты самых разных размеров, видов и расцветок. Погода стояла пасмурная, так что взгляд пока что ничего особо не радовало. Тем временем мы выехали на взлётку, остановились в ожидании разбега и… И ничего. Совершенно. Минуту, другую, третью… Я стал исподволь посматривать на часы. Ещё несколько минут мы сидели в полном недоумении относительно происходящего. Потом за окном проехала машина скорой помощи. «Должно быть, кому-то стало плохо», — решил я и был, в некоторой степени, прав. Вскоре по громкой связи к нам обратился командир экипажа и попросил не беспокоиться, рассказав при этом, что с одним из членов команды произошёл несчастный случай — во время закрытия автоматической двери его палец оказался зажат между креслом и дверью, и был практически отрезан, и что сейчас они ждут человека, который мог бы его заменить. Пока мозг пассажиров был занят осмыслением этой противоречивой информации, по коридорчику между креслами прошли сосредоточенные стюардессы, неся перед собой окровавленные полотенца. Для полноты картины, на мой взгляд, очень не хватало начала всеобщей паники. Паники, впрочем, не случилось. По всей видимости люди были в большей степени озадачены, чем напуганы. В тот момент мне в голову пришла мысль, что это не такая уж плохая стратегия. В экстремальной ситуации дать людям какое-нибудь нелепое объяснение, а пока они сражаются с идиотизмом ситуации, ситуацию исправить или же сменить декорации.

К нам вновь обратился командир экипажа, выразил своё сожаление о произошедшей задержке, рассказал о том, что без сомнения они знают, что у многих из нас пересадки, и что в данный момент они сообщают аэропорту в Чикаго о сложившейся ситуации, и вполне вероятно, что некоторые рейсы будут задержаны, чтобы принять нас на борт. Так же он сообщил о том, что даже в случае, если мы не попадём на свой рейс, нас не оставят в беде и всячески о нас позаботятся. Тут я начал лихорадочно вспоминать, какой же у меня интервал между самолётами в Чикаго, но в голове всё перепуталось, и я отложил решение вопроса на потом. Покамест я решил воспользоваться паузой, позвонил домой и попросил предупредить как-нибудь встречающих, что я могу задержаться или же прилететь вообще каким-нибудь другим рейсом, чтобы это не было для них сюрпризом. Подспудно мне казалось, что пока что я ещё вписываюсь и могу успеть на свой самолёт, если не возникнет каких-нибудь ещё непредвиденных обстоятельств. В любом случае уже сейчас было понятно, что в Чикаго мне будет, опять же, не до осмотра достопримечательностей. А пока что мне предстояло, наконец, провести десять часов в воздухе и пересечь Атлантический океан, занимая довольно выгодное место у окошка.

¹ Плаги — наушники, вставляющиеся глубоко в ушную раковину.

Перелёт из Минска во Франкфурт занимает часа два времени. Заскучать мне в эти два часа не удалось ни на минутку. Мои компаньоны развлекали меня и, я подозреваю, себя в том числе, постоянно что-то спрашивая, рассказывая, чем-нибудь шурудя. Я узнал название деревни, в которой то ли живут, то ли любят отдыхать ребята, узнал о том, что они тоже летят в Америку, в Калифорнию. Также узнал и то, что летят они на ПМЖ (что, тем не менее, не мешало им одновременно с этим приглашать меня в гости в свою деревню). Между делом мы перекусили, попутно восторгаясь бесплатностью еды и напитков. Хотя старший на момент посерьёзнел и сказал, что при такой стоимости билета еда, вероятно, не такая уж и бесплатная. Парень определённо смышлён. Пару раз подошли родители — поинтересоваться, как у нас дела. Честно говоря, мне показалось, что переживали они, скорее, за меня. К этой мысли меня подтолкнула еще и фраза папы ребятишек: «Если что, вы им скажите, что папе пожалуетесь. Тогда они, скорее всего, присмиреют».

Два часа пролетели абсолютно незаметно. У меня даже не возникло мысли воспользоваться плеером. Интуиция мне подсказывала, что спокойно послушать его мне всё равно не удастся. Изредка мне удавалось взглянуть на вид из окна — белоснежная равнина из мягких, словно плюшевых, на вид облаков, ослепительное солнце… Но тут же моё внимание переключалось на вещи, понятное дело, намного более важные, чем любование видами. У нас падали тапки, развязывались, завязывались и не завязывались шнурки, мы ходили по своим разным делам, исключительно при этом протискиваясь между мной и креслом, без попыток попросить меня освободить немного пространства для прохода, звали стюардесс с напитками. В общем, нам определённо было чем заняться.

Но как ни жаль, всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Так, заканчивался и наш перелёт Минск-Франкфурт. Старший из ребят спросил меня, как я думаю, будут ли у нас места рядом во время следующего перелёта. Проглотив улыбку, пришлось усомниться. Всё же другой самолёт, другое расположение мест. На это он подумал, и выдал: «Да, ну уж как получится, так получится. Но я почему-то думаю, что мы будем лететь вместе». Его оптимизма я, по понятным причинам, не разделял. Всё же два часа — это одно, а десять часов непрерывного курса «молодого отца» — это для меня уже перебор.

Тем временем мы заходили на посадку, и я (предварительно пристегнув моих непоседливых попутчиков) приготовился к первому в моей жизни приземлению. Как выяснилось, и тут нет ничего страшного. Ощущение постоянного падения, но не во всю скорость, а как будто тебя что-то легонько придерживает. Заложенные уши, разворот на посадку… Нет, определенно — ничего страшного. Тут в окошке показался Франкфурт. Почему-то дневной Франкфурт меня не особенно впечатлил. До тех пор, пока я не стал понимать, что всё, над чем мы сейчас летим — это аэропорт. В голове что-то щёлкнуло, и она в срочном порядке стала «нормализовать» масштабные коэффициенты, отодвигая «большой» Минск-2 куда-то далеко-далеко, попутно резервируя место для промежуточных значений. Мысли постепенно стали перенастраиваться на предстоящие дела, вспоминались различные советы и рекомендации. Что делать, нужно ли забирать багаж и всё в этом духе. Очень хотелось вспомнить номер следующего гейта, но так и не получилось, а вставать с мест уже очень не рекомендовалось.

За этими размышлениями мы и приземлились. Посадка — небольшой толчок, и мы уже катимся по посадочной полосе. Без лишнего шума, пыли и, разумеется, аплодисментов. Почему-то я был уверен, что всякую удачную посадку принято встречать аплодисментами. Ну нет, так нет — не очень-то и хотелось, минус один повод для сарказма. Разобрав сумки, мы двинулись к выходу. С попутчиками моими мы особо не прощались — а зачем, они же были уверены, что мы еще встретимся, и вскоре мы потеряли друг друга из виду. Повинуясь полученным до полёта инструкциям, я проследовал со всеми из самолёта в автобус. Я так думаю, что я догадался бы и без подсказок — идти больше было решительно некуда.

Автобус по виду напоминал новый МАЗ, ничего сверхъестественного. Разве что… Разве что, закрыв двери, он неторопливо приподнялся, как наседка с яиц, и поехал. Удивился, впрочем, не я один. Я осторожно покрутил головой, как бы невзначай окидывая взором салон. Кто-то с видом знатока жестами объяснял природу явления спутнице, кто-то старательно делал вид, что ничего не происходит (забыв при этом убрать удивленное выражение глаз и придать им привычную форму), большинство же проигнорировало сей факт. Значит, в порядке вещей. Так и запишем. Приехав на место назначения, автобус снова присел и открыл двери. Теперь я обратил внимание на то, что ступенек в автобусе нет, и его пол находится ровно на одной линии с тротуаром. Но как они это сделали??

Размышлять, впрочем, было некогда — мне еще предстояло не заблудиться во втором по числу пассажиров аэропорту Европы, пройти контроль безопасности и отыскать свой гейт. И то, что у меня на это было полтора часа, не означало для меня ровным счётом ничего, ибо много это или мало для такого огромного аэропорта — я не знал.

Продолжение следует….

Не прошло и полгода, и я наконец-то решил описать свои впечатления от поездки в США. Думаю, сейчас самое время — мысли немного поулеглись, образы завязались, но еще не успели потускнеть. Всё же это моя первая «честная» зарубежная поездка. То есть поездка в «настоящее», дальнее зарубежье. Первый полёт на самолёте, первый трансатлантический перелёт, первые контакты с иностранцами в их естественной среде обитания. Очень много чего было в первый раз, оттого и впечатления получились весьма необыкновенные.

Начать, наверное, стоит с того, что я чрезвычайно волновался перед поездкой. Волнение меня просто «захлёстывало», переполняло, накрывало с головой. Никакие попытки успокоиться толком не помогали. Энергия волнения была значительно больше той, что я мог рассеять или поглотить. Тем не менее была от него и своеобразная польза — продолжительные переживания привели меня в удивительное состояние полной открытости новому, отказу от привычного взгляда на жизнь, даже к каким-то несвойственным для меня в обычной обстановке поведенческим паттернам. Всё это, конечно, не могло не внести свой вклад в эмоциональную окраску увиденного.

Но вот пришла пора, Минск-2, короткое прощание, регистрация, таможня, сомнения по поводу не будет ли проблем с провозом мп3 плейера в связи с усиленными мерами безопаности, зАлик ожидания, совмещенный с баром и дьюти фри, последний курящий человек на всю последующую неделю (курящий, к слову, под табличкой «курение запрещено»), звонки по мобильнику «… да, прошел... Нет, проблем не было... Да, всё нормально, жду. Прилечу — попробую перезвонить». Летел я с мобильником и роумингом, в общем-то не по необходимости, скорее из любопытства, «а будет работать, или нет»?

Не успел я вконец заскучать, как пришло время подниматься на борт. Тут меня ждал небольшой сюрприз — в виде сиденья у прохода и двумя пареньками, сидящими между, стало быть, мной и окошком. Одному из них было лет семь-восемь, другому четыре-пять. Вообще-то они мне сообщили свой точный возраст (как и многое другое), но я не запомнил. Ребята сразу стали знакомиться, расспрашивать о полёте, интересоваться, впервой ли я лечу, не страшно ли мне, и почему, собственно говоря, нет. Узнав, что это мой первый перелёт, гордо сообщили, что они уже летали, правда не на такие расстояния и не на таких, самолётах, но в целом всё же почти точно так же, правда? Вскоре я узнал, что родители их находятся далеко впереди салона, что папа вроде как летит в сопровождении доктора, а доктор, вроде бы, мама. За достоверность переданного разговора я не ручаюсь — уж больно много было выдано информации. Между делом они успевали осваивать оборудование кресел: выдвижные столики, держалки для стаканов, свет, вентилятор. Продолжительную дискуссию вызвала кнопка, на которой было изображено подобие тёти и лампочки. На какое-то время их отвлекли выданные стюардессой специальные самолётные игры для детей. Младшему понадобилась некоторая помощь старшего, чтобы её открыть, дальше же всё пошло как надо — оба освоили игру успешно, правда её правила оказались трактуемы обоими игроками сильно по-разному. В целом, не так уж это и важно, куда забивать мяч. Это я понял в своё время изредка наблюдая различные виды спорта по телевизору и не находя при этом в них большого принципиального отличия.

За нашей беседой взлёт чуть было не застал нас врасплох. Краем уха услышав просьбу пристегнуться, принялся объяснять моим нечаянным подопечным как, зачем и до каких пор нужно стеснить свои движения, задвинуть столики и выпрямить кресло. Проходящая мимо миловидная стюардесса поинтересовалась, вместе ли мы летим, посочувствовала немного, попросила узнать у ребят места их родителей, поблагодарила за перевод и удалилась. Через какое-то время нас, наконец, стали буксировать на взлётную полосу. Старший начал воодушевленно рассказывать, что нам предстоит увидеть маленькие-маленькие паровозики, домики, деревья и пр. А людей, так и вовсе, наверное, видно не будет! Младший же больше был озадачен своим стесненным положением, теребил ремень и даже научился отстёгивать пряжку. За что получил выговор от старшего, ну и лёгкое увещевание от меня. Разгон не заставил себя долго ждать. Весь этот промежуток времени я подспудно пытался решить — боюсь я летать или не боюсь. До сих пор было ни капельки не страшно — даже было непонятно, чего бояться. Но я как-то раз слышал, что самое пугающее — это взлёт. Так что решил отложить решение этого вопроса на потом. Благо, мы уже начали разгоняться.

Оценив шум двигателей, я проникся к ним уважением. Уважение это в чём-то, вероятно, схоже с тем, что испытал древний человек, впервые услышав тигриный рык или трубный слоновий глас. В нём чувствуется сила, ясно понимаешь, что сила эта несоразмерима с твоей собственной. Разбег оказался чрезвычайно коротоким по времени — и вот он — взлёт. Момент взлёта практически не ощущается, просто земля в иллюминаторе даёт крена. Лёгкая перегрузка, периодически закладываемые уши, ощущение ускорения — нет, в этом нет абсолютно ничего страшного. В этот момент мне некуда было деваться, кроме как признать, что летать я не боюсь. И даже крен на разворот не смог меня переубедить. Вот они — маленькие самолётики, аэропортик, деревца и прочая декоративная мелочь, ожившая архитектурная моделька. Старший парнишка спросил вдруг: «А какая у облака плотность? Ну, монетку хотя бы оно выдержит?». Пришлось огорчить — «не выдержит. Да вот, собственно, и оно — облако». Мы поднимались в слой облаков. Картинка за окном белела и выцветала. Казалось, еще момент — и не останется ничего, кроме этого объёмного, вездесущего света. Только лёгкий контур крыла упорно не хотел исчезать — на то оно и крыло, исчезнет — на чём лететь-то?

Тем временем мы вылетели за облака и нашему взору открылась залитая солнцем белоснежная заоблачная даль. Однажды я слышал мнение, что современный человек привыкает видеть более яркие образы (по телевидению, компьютеру и т.п.), поэтому со временем теряет интерес к реальности. Книжный червь! Одного взгляда на эту белизну достаточно чтобы понять, что такого интенсивного белого света ты еще не видел, и что воссоздать это свечение практически нереально. Увы, долго любоваться этим зрелищем абсолютно невозможно — от яркого света начинают болеть глаза, так что нам пришлось закрыть шторку, оставив лишь небольшую полосочку, чтобы изредка любоваться этим зрелищем. Постепенно мы продолжали набирать высоту и сокращать расстояние до следующей нашей остановки — Франкфурта.

Продолжение следует…