Так или иначе, но по дороге домой моя душа просто пела. Летний воздух был тёплым, нежным, мягким и ароматным, небо было полно глубокой чуть светящейся синевы в щедрой россыпи ранних звёзд. Земля приятно пружинила под ногами, зажёгшиеся платиновые фонари наплывали равномерным потоком, глаза скользили по цветущим каштанам, по успевшей стать буйной зелени.

Редкий момент совершенства, когда я доволен жизнью такой, какая она есть здесь и сейчас; гармонией, родившейся в результате приложения моих собственных усилий, напряжения воли, концентрации, силы духа, ну и просто любви к жизни. Я хорошо понимаю, о каком именно опыте говорит Михайя в своём «Flow». Я умею создавать такие потоки. Только раньше у меня это получалось случайно, это был хрупкий и неустойчивый процесс, сейчас же мне раз за разом удаётся окунуться в него сознательно, управляя ситуацией, управляя течением собственной жизни.

Чувство, возникающее при этом, просто фантастическое. С ним, пожалуй, не сравнится ни одно земное удовольствие. Это несравненное ощущение необычайной полноты и совершенства испытываемого тобой опыта. Ты жив, ты дышишь, ты живёшь, и это просто, и это прекрасно.

Такие моменты дают силы, заряжают надеждой. Жизнь не обязана быть серой и постылой, жизнь действительно, взаправду может быть такой яркой, искрящейся, плотной и приятно насыщенно сложной, будто аромат цветущих альпийских лугов.

Что же было? Был поздний подъём, скомпенсированный, однако, сиюминутным переходом к разминке, как подготовка к более плотной атаке на свой уехавший график. Я не сдался, я по-прежнему хочу просыпаться с рассветом, удлиняя доступный мне световой день, как я уже делал когда-то, и по чему до сих пор скучаю. Мне удалось не заставить себя, но вспомнить это самое чувство, эту мечту, всю радость, которую она вызывает, и привычное сопротивление тут же исчезло.

Я расчистил себе место, сделал несколько «приветствий солнцу». Принял душ, устроился в дзадзен. После медитации меня всерьёз накрыло, так что какое-то время мне казалось, что остаток дня я потеряю. Но как-то выбрался, собрал из давно не обновлявшегося гардероба неожиданно свежий прикид, победил, пусть и не идеально, наконец свою причёску, и двинул в свой полевой «офис» — национальную библиотеку в форме почищенного армейским служакой картофанчика.

По дороге совершил очередную атаку на давнего своего недруга — послушал радио с классической музыкой. Понял, что можно продолжать, что в этом есть определённый интерес, что моё сознание увлекается процессом слушания, замыкается на нём, что-то там ищет, что-то декодирует, составляет, синтезирует.

Прибыв на место, поучился, направив поржавевший немного мысленный поток в привычное профессиональное русло, почистил свою личную систему управления делами, нашёл там ссылку на передачу «Держать слово» на Дожде, посмотрел, открыл для себя пару интересных моментов. Подумал, что, наверное, прав мой аналитик, говоря, что в моём нынешнем положении мне уже по большому счёту всё равно, что смотреть или читать, что я с тем же успехом буду извлекать мудрость даже из чтения «Советской Белоруссии».

По пути на йогу любовался проходящим мимо людом, и в который раз обратил внимание на (из)обилие прекрасных девушек в лёгких платьях самых разных видов и расцветок. В этом отношении лето в Минске значительно выигрывает у той же Голландии. Чисто эстетически находиться здесь в эту пору значительно приятнее, если вы мужчина, и (на всякий случай) не ханжа.

А затем была йога. Много силовых асан, над которыми пришлось изрядно потрудиться, однако уже в первой половине тренировки я вдруг почувствовал себя необычайно хорошо, и вся последующая практика стала одним непрерывным достижением, чередой гармонично сменяющих друг друга моментов. При том не сказать, чтобы всё получалось, совсем нет. Однако я старался, я выходил за рамки своих возможностей, я терпел боль, я вытягивался всё сильнее, прогибался всё дальше, скручивался всё глубже, в то же время находясь в спокойной умиротворённой сосредоточенности, способный отфильтровать всё, что не имеет отношение к практике.

Потом, взглянув на закатывающийся бронзовый яркий шарик, спустился в метро, пересел на автобус. Слушал джаз и пытался вспомнить, какое именно поведения предписывают правила морали и приличия молодому человеку в обществе незнакомой несовершеннолетней красотки, разогреваемой уже зовом немилосердной матушки природы, в своей непосредственности принимающей порой такие позы, которым позавидовали бы многие умелые соблазнительницы. И в этом тоже была своеобразная гармония — слушать Лестера Янга и наблюдать краем глаза, как юная нимфа задумчиво рассматривает свои длиннющие загорелые скосолапленные немного прелестные свежие ножки.

И был вечер, и была улица, и было лето две тысяча двенадцатого года. Лето, которое я увидел и сохранил.

Сейчас, только сейчас до меня начинает мало-помалу доходить то, что мне уже говорило великое множество людей, а именно — что я имею право жить своей собственной жизнью. Что я интересный, что я умный, что я талантливый, что я красивый, в конце концов. Мне говорили всё это много-много раз, но я никогда не верил, потому что я ЗНАЛ. Я был УВЕРЕН, что все они играют со мной, преследуют какую-то корыстную цель, льстят, ведь НА САМОМ ДЕЛЕ я пустое место, ничтожество, а все мои достижения и успехи — не более чем случайность.

За эту стену проникало меньше одного процента всей изливавшейся на меня похвалы, поэтому мне требовалось необычайно много внимания, чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие гравитационной картине мира. Я пробегаюсь взглядом по своим старым записям и с удивлением нахожу огромное количество внимания, в то самое время, как в моём субъективном мире от него не осталось практически и следа.

Сейчас что-то изменилось в моём восприятии. Я стал лучше видеть и различать человеческие реакции. То есть, я всегда был внимательным до параноидальности, только внимание это было сосредоточено в основном на поиске возможной угрозы. Все остальные признаки отфильтровывались и выбрасывались за ненадобностью. Помню, как-то раз, ещё в Голландии, вечером, после работы, в мой офис заглянула одна из наших секретарш. Что-то говорила, и я никак не мог понять, чего же она от меня хочет. Потом, в конце концов, на лице её проскочило разочарование, и она убралась восвояси. И только тогда, прочитав это недовольство, я начал анализировать увиденное и нашёл там много разных весёлых признаков, не намёков даже, а просто прямых приглашающих жестов, вроде касания пальцами губ.

Мой аналитик сточил уже весь язык, указывая мне на мои достоинства. Иногда я просто восхищаюсь его выдержкой и настойчивостью. Столько раз повторять одно и то же я бы, например, не выдержал. Вообще, если так подумать, то это один из двух человек в мире, которые не сдались, не потеряли веру в меня. Второй человек — это всё-таки я сам. Как ни крути, а я всё же занимаюсь тем, чем занимаюсь, я необычайно упорно работаю над собой, расту в знаниях, в дисциплине, в практическом опыте познания и изменения своей личности. За время этой работы мне удалось создать в себе новое ядро, цельное и самодостаточное, воздвигнутое на прочном, практически неуязвимом фундаменте, которое становится всё более и более весомым, укрепляясь всё сильнее и сильнее, всё чаще и чаще берущее на себя роль ведущего.

Да, из психики ничего не пропадает.
Но может быть получится так перераспределить весовые коэффициенты в своём внутреннем космосе, что тяготение новой звезды станет доминирующим?

В своё время я решил эту проблему в отношениях. Да, любовь, основанная на взаимном доверии — это очень и очень много. Сейчас, когда я пытаюсь понять, почему же я опять не могу сдвинуться с места, я вижу, насколько много мне давала эта поддержка. Пока рядом был кто-то, кто верил в мои силы, многие вопросы задавать было просто незачем. Да и потом, впоследствии, каждые стоящие отношения словно оживляли меня, давая столько энергии, сколько мне и не снилось «в обычном» режиме. Однако, как говорится, «жизненный опыт навис надо мной». Очень мало, просто-таки исчезающе мало было в моей жизни людей, на которых я мог бы опереться, чтобы не рухнуть потом со всей дури о землю. В моём окружении вообще нет близких людей, чьи отношения мне хотелось бы воспроизвести.

Вот и получается очередная патовая ситуация.
И хочется.
И колется.
Сомнения.
Амбивалентность.
Раздрай.
Усталость.

Моих сил не хватает. Я постоянно отваливаюсь, буксую и регрессирую.
Впрочем, как я знаю уже из собственного опыта, новый уровень открывается часто именно после прохождения самого пика кризиса. Так что остаётся только ждать.

И учиться верить в себя.

И нужно проживать. Поворачиваться лицом, и переживать по-новой. Беря себя за ручку и бережно проводя сквозь самые страшные места, успокаивая, вытирая слёзки, обнимая и рассказывая сказки, когда совсем тяжело.

Однажды в моём психоанализе настал момент, когда мне пришлось вспомнить расставание с женой. Самое любопытное, что тогда я считал, что всё в прошлом, что я со всем справился, всё пережил, что ничего нет в этом страшного. Однако же, когда я начал вспоминать, как прощался с ней в аэропорту, как возвращался, опустошённый, оглушённый, раздавленный на вокзал, совершенно не понимая, что происходит, просто на автопилоте, из последних сил подчиняясь привычной разумной программе, меня вдруг сложило.

Сложило так, как я и представить себе не мог. У меня начали неметь пальцы на руках, ладони словно кололи иголками, я задыхался, у меня кружилась голова, дыхание стало нервным и порывистым, слёзы лились просто градом, слова приходилось выталкивать из себя, как тяжёлые раскаллённые камни. Никогда ещё в жизни, кажется, я не испытывал в сознании подобного напряжения. Я выл и извивался, хрипел как раненое животное. И всё это я носил в себе, считал забытым. Только почему-то никак не мог перестать об этом говорить. Нет-нет, да и упирался в эту тему. Раз за разом. Снова и снова. С друзьями. В работе. На свиданиях.

Потом стало легче. Когда говоришь, становится легче. Когда поворачиваешься лицом к боли и переживаешь её, бережно относясь к самому себе, становится легче. Когда вплетаешь свои переживания в ткань более зрелого мировоззрения, начинаешь понемногу крепнуть и очищаться. Ничего не исчезает, но занимает своё место. Уменьшается заряд. Перераспределяются силы.

И что бы там ни говорили вокруг — не важно.
Переживать нужно. Своим уникальным способом. Любым способом.
Ныть, стонать, орать, драться, писать, творить, фотографировать, танцевать, молотить грушу — как угодно. Раз за разом, пока совсем ничего не останется. Пока не потеряется важность. Нельзя оставлять в себе. Иначе всё равно вылезет. Не прямиком, так боком.

Ну и дисклеймер, по мотивам просьб трудящихся. Разумеется, всё, что я пишу здесь — моё собственное мнение, не сертифицированное и не подтверждённое дипломами. Я лишь стараюсь исправить свою собственную жизнь, применяя для этого те или иные методы. На данный момент я четыре года занимаюсь психоанализом, около трёх лет — медитациями, около трёх месяцев — йогой, около двух — групповым дзадзен. А ещё я много думаю и вообще умничка.

Всё может измениться в какой-то момент. Любовь рождает любовь, и я вспоминаю, что под действием этого чувства мне хотелось детей, мысль о ребёнке не вызывала никакого протеста. Это было естественно и вполне гармонично. Сейчас я знаю, что справился бы. В конце-концов, ребёнок — это относительно простой проект. Затратный, но очень простой, когда понимаешь всё, что от тебя потребуется. Но как-то иначе, без любви, из чувства долга, из чувства вины, из страха — увольте.

Если подумать, то основной смысл продолжения рода сейчас — это передача. Рождение ребёнка же — далеко не единственный способ продолжить себя. В конце-концов, я уже давно занимаюсь именно этим. Моя жизнь — практически открытая книга, в которую может заглянуть каждый, увидеть мой путь, сравнить со своим, что-то позаимствовать, от чего-то отказаться.

Так, например, я знаю уже как минимум несколько человек, которые, почитав мои заметки, отказались от мысли проходить сеансы психоанализа. Чем не результат?

В то же время люди ищут меня. Сначала меня это сильно удивляло, потом, поразмыслив на досуге, я решил, что здесь нет ничего сверхестественного. Кому-то нужен мой опыт, ну и славно. Ведь я прожил уже достаточно насыщенную, не вполне обычную, по-своему интересную жизнь, опробовав на своей шкуре множество различных теорий и практик, глубоко инкорпорировав их в собственное «Я».

Поэтому в моём присутствии люди продолжают «читать» меня, черпая что-то из моих качеств. Иногда мне говорят, что общение со мной делает жизнь лучше (что бы не вкладывалось в эти слова), успокаивает, даёт уверенность. Каким-то непонятным для меня образом получилось так, что я могу гасить пожар в людских душах простым присутствием, способностью слушать и сопереживать, принимать чужую боль. Моя душа сделалась необычайно вместительной, не даром же я столько времени выносил из неё всякий мусор.

Так и получается, что пришедший ко мне находит эту глубину, общается с ней и получает временное облегчение. Или же несёт ко мне свои противоречия, которые моя личностная структура в состоянии упорядочить. И даже в спорах в конечном итоге получает что-то от меня.

Впрочем, ничего удивительного здесь нет. В свою гармонизацию я вкладываю огромные ресурсы, как материальные, так и психические (пусть и не от хорошей изначально жизни). Поэтому вполне логично, что в этом, несколько неочевидном, направлении я понемногу становлюсь экспертом.

И кто возьмётся противопоставить это наше общение со многими воспитанию одного-двух? Я, например, не осмелюсь. Тем более, что, как бы ни было горько об этом говорить, в исправлении моей собственной жизни чужие люди внесли гораздо более весомый вклад, нежели мои собственные мама с папой.

А другого дня было престранное ощущение, тоже из редких — будто меня вдруг осветило откуда-то извне потоком ясного света, и настроение моё резко вынырнуло из полного в минуса до вполне себе серьёзного плюса.

И понятно мне стало, что в монахи мне, пожалуй, собираться ещё рановато. Что, как ни крути, а хочется. И стоит поманить — просыпается. Просыпается и зовёт.

Мне, конечно, немного стрёмно. Потому что я страшен без крыши. И хотя я, сдаётся мне, таки приобрёл за последнее время какие никакие силы и навыки, но они ещё не опробованы в реальных боях с. В битвах за.

И я пока не принял решения.
Не всё зависит от меня, но это и не важно.
Не в этот раз, так в следующий.
Важно то, что я уловил, я понял.
Что моя жизнь не полна без любви.

Мне потребовалось для этого около полутора лет общения с буддийской литературой, ежедневных не слишком формальных медитаций, относительный покой, невовлечённость в «мирские» дела и отчаянное, не рассудочное желание решить, взломать эту загадку, к которой я вроде бы приближался уже много раз, но каждый раз ей удавалось ускользнуть от меня. Сейчас, когда я знакомлюсь с текстами традиции «Дзен», я понимаю, что сам того не зная принялся за работу с коэном, которым стало для меня постижение самой Пустоты. Удивительно то, что я естественным образом выполнил практически все рекомендации по работе с коэном — слившись, сроднившись, сделав его единственной своей жизнью во сне и наяву. И даже воспользовался советом искать ответ так, как будто вся жизнь моя зависит от его решения, прочитанным вовсе в небуддийской литературе, но являющимся одной из рекомендаций по поиску подобных решений в дзен-буддизме.

Это был день моего рождения, и я решил во что бы то ни стало окончательно узнать, что же это такое — Пустота. Помню, я был дико уставший с самого утра, меня утомил постоянный поиск, душа была в полном раздрае. Тогда я сел на пол в корридоре, обнял колени, зажмурился и сформировал твёрдое решение найти ответ, заодно (на всякий случай), стесняясь глупости происходящего, уронил куда-то вглубь себя просьбу решить эту задачку, сделав тем самым самому себе небольшой подарок.

Затем я оделся, сунул в карман «Тибетскую книгу мёртвых», с которой тогда работал, и отправился в город. Помню, я устроился под стеклянной крышей подземного торгового центра «Столица», взял стакан кофе, пирожное, и принялся за чтение. И вот, читая коментарии Ламы Кази-Дава Самдупа вначале о пустоте, затем о ясном свете, а впоследствии об объединении ясного света и пустоты, до меня наконец дошло.

Это был исайт, внезапное понимание, озарение, aha-moment, когда решение появляется как бы само собой, нерешённая задача становится вдруг решённой. Я оторвал глаза от книги в моменте удивления, и в тот момент я видел, что я видел, и слышал, что я слышал — собственно, это и был момент переживания «ригпа», впервые осознанный и замеченный. Продлилось это состояние совсем недолго, сознание сразу заволокло мыслями, волевыми вмешательствами и прочей умственной деятельностью. К слову, тогда я и не понял сразу, что именно переживал. Лишь потом, читая следующую книгу, я встретил одно из описаний и понял, что у меня есть именно такой опыт. И впоследствии было много признаков, указывающих, что переживание было истинным. Стали естественным образом решаться противоречивые моменты, углубляться практика.

Всё происходящее в жизни стало восприниматься как задача по растворению этого переживания в недвойственном восприятии, обретению особой, внесубъектной цельности.

Гордится же тут особенно нечем. Это иной способ восприятия, новый способ смотреть на жизнь и реальность, не делающий тебя ни выше, ни ниже других, обладающий своим набором достоинств и сложностей в реализации.

Один из эпизодов, описанных мамой, я помню. Это был поход в цирк, где нам достались места недалеко от оркестровой ниши, вмещавшей тогда прославленный оркестр Финберга. От музыки (по родительской версии) у меня разболелась голова, и меня пришлось увести с представления, потому что я уже был весь больной. Представление явно пошло мне не на пользу.

Стоит ли говорить, что выступлений Финберга впоследствии я старался избегать. Впрочем, пока я пересказывал этот эпизод, в моём сознании всплыло другое воспоминание. Мне вспомнился очень странный сон, в котором я был мёртв, а вокруг меня играла классическая музыка. Помню, я сильно удивился тогда, потому что классику на тот момент на дух не переносил, да и сейчас она вызывает во мне плохо объяснимое отвращение. Моё сознание отметило исключительную ясность доносившихся до меня звуков и общую нелепость обстановки. Мой взгляд был словно зафиксирован на стене за рядами кадок с оранжерейными цветами. Мне пришла мысль, что я то ли умер в таком интересном месте, то ли моё сознание бесконтрольно переместилось в произвольную точку некого театра. Между этими событиями явно есть какая-то связь, но вот какая именно, мне не удаётся пока уловить.

К слову, я не раз умирал во сне. И никогда не просыпался от ужаса. Вместо этого я продолжал находиться в мёртвом теле, осознавая происходящее вокруг меня. В одном из таких эпизодов я был одним из троих стариков в доме престарелых. Я слышал, как двое оставшихся обсуждали негромко, что я начал уже подтаивать. И действительно, из моих ушей подтекала жидкость, и, собираясь на какое-то время на кончиках моих пальцев, капала на пол.

Ни страха, ни ужаса в этот момент я не испытывал. Хотя в последнем эпизоде меня и пробудил неожиданный импульс, будто бы кто-то толкнул меня, почему-то в правую ногу, и на какое-то мгновение я увидел что-то вроде зелёной вспышки, вернувшей меня в привычный мир. Немедленным ощущением было чувство перенесённой опасности, как будто застревание в подобном положении чем-то мне угрожало.

Меня всегда преследовало чувство, что я мешаю своему отцу. Что бы я ни делал, мне не удавалось привлечь его внимание. А если удавалось, то внимание это было совсем иного рода. Помню, как-то раз, обуянный радостным чувством, я включил музыку и спросил у работавшего на дому отца, слышно ли ему. «Слышно» — ответил он. «А теперь слышно?» — спросил я, сделав музыку погромче. «Слышно» — сказал папа. Тогда, подчиняясь внутреннему озорному зову, я сделал музыку ещё громче, и в следующий раз спросил: «А теперь?»

Обернувшись, я оторопел и врос в землю от ужаса. Передо мной стоял разъярённый отец, который орал на меня, пытаясь перекричать музыку. Его лицо было искажено, превратившись в чудовищную оскаленную маску, глаза же его смотрели куда-то мимо меня. Мне кажется, никогда ещё в жизни я не встречал более страшного зрелища. Всё моё существо признало тогда, что мой конец близок, что я совершил нечто чудовищно неправильное, за что сейчас же буду раздавлен и стёрт в порошок безжалостной божественной дланью свирепой отцовской ярости. Бросившись к приёмнику, я не сразу попал в нужную кнопку, чувствуя, как каждая секунда промедления приближает непоправимое.

В обрушившейся на меня тишине, сжавшись в комок, трясясь от страха, я слушал, как отец, тщетно пытаясь унять гневный напор, просил меня больше так не делать. Тогда я понял, что меня пронесло. В следующий раз всё может обойтись значительно хуже, не научись я обуздывать всплески своей искренней радости.

В книге вообще нашлось много для меня интересного. Помимо всего прочего, по ней мне в некоторой степени удалось определить своё положение на шкале человеческого счастья и гармоничности, а так же в осознать, что в принципе может быть и иначе, что мой способ жизни не единственный и, вообще говоря, не нормальный. Конечно, об этом я слышал уже далеко не раз, но сейчас начал по чуть-чуть действительно проникать в эту мысль.

Вообще, понимание — такая забавная штука; кого о чём ни спроси — все всё знают. Да и я последние пару лет работаю исключительно с вещами, которые «уже знал». Однако моё нынешнее знание и знание двухлетней давности отличаются друг от друга порой как небо и земля. Взять хотя бы тезис о влиянии родительского воспитания на формирование личности. Да, я «знал» об этом, слышал, в моём уме была такая теория. Однако теперь я просто заглядываю в себя и «вижу» эту взаимосвязь напрямую. Я вижу свою отчаянную потребность в любви и вижу всё разнообразие попыток её добиться.

Я вижу все обиды, всю печаль и всю боль, которые вызывало во мне отдаление, охлаждение отца, терзания, вызываемые постоянной войной между родителями, неспособностью принять чью-то сторону в противостоянии того, что должно быть единством. Я вижу, как учился быть неуверенным, как откликался на предложения поиска своей собственной вины. Вижу запреты, которые долгое время мешали мне добраться до этих безжалостных схем. Вижу, как раз за разом жестоко подавлялась моя воля взамен на повиновение воле внешней.

Писательство, мечты, мифотворчество — мои основные стратегии выживания. Сейчас, исследуя своё внутреннее пространство, частенько приходится удивляться. Например, тому, что в нём присутствуют сцены счастливого детства. Однако все они — заимствованные. Это либо сказки, либо мультики, либо моя собственная выдумка.

Во мне есть образы бесконечно красивых и любящих женщин, есть бескрайние свободные от всех ограничений миры, яркие краски, гонки и приключения. Очень многое я пережил внутри себя, ничего не выпуская наружу. Буквально на днях в душе перед моими глазами проплыла притча о мальчике, которого заботливые родители, защищая от непредсказуемости внешнего мира поместили в нечто вроде вольера, обнесённого колючей проволокой. Но мальчик был живой, активный, его постоянно манила какая-то далёкая звезда, и он постоянно ранил себя, натыкаясь на заграждение. Тогда мама и папа решили ещё больше обезопасить ребёнка, накинув на его шею петлю, затягивающуюся всякий раз, стоит приблизиться к забору.

После многих бесплотных попыток вырваться, мальчик, казалось, смирился. Потухли глаза, пропало желание что-либо делать, исчезли задор и азарт. Мальчик стал послушно выполнять то, что ему говорят. Но только звезда не перестала звать. И теперь зов этой звезды становился всё громче. Теперь он становился терзающим и мучительным. Мальчик ворочался во сне, терял покой и сон, становился нервным и раздражительным. Начал беспокойно метаться по своей клетке. В конце концов боль стала настолько невыносимой, что он, обезумев, попёр на пролом, наплевав на удушение, на впивающиеся в плоть острия, на истошные крики родителей. Еле живой, мальчик выбрался из своей колыбели, и долгое время его никто не видел.

Затем мальчик вернулся в виде израненного хромающего уродца, и первое, что сделали родители, увидев его на пороге своего дома, это набросились на него с обвинениями. «Посмотри, что ты сделал с собой! Слушайся нас, ты бы никогда не стал таким чудовищем! На тебя же больно смотреть».

Тут я немного засомневался было в концовке этой притчи. Кажется, я не знаю ещё доподлинно, чем она закончилась. Но, тем не менее, сейчас я бы закончил её таким образом. Мальчик постоял на пороге какое-то время и сказал, что родители могут говорить о нём что угодно, обзывать его какими угодно словами и вообще делать всё, что им заблагорассудится. Кажется, он так и не поверил до конца, что может хоть что-то изменить в поведении своих родителей. Однако, если им вдруг понадобится помощь, то он будет неподалёку. И ушёл восвояси.

Пришла и ушла. И нигде я её не записал.

Самое любопытное, что это по началу дико напрягает. Вся эта появляющаяся энергия воспринимается как дискомфорт, от которого хочется поскорее избавиться. Все эти жизненные силы нужно куда-то девать, приходится что-то делать, искать непривычных действий, выходить за рамки привычного уже низкоэнергетического состояния.

Гомеостаз — модель цельности человеческого существа, стремления вернуться в привычное состояние, определённо имеет место быть. Расширение любого измерения внутреннего состояния приводит к неизбежной коррекции, перетерпеть которую можно только волевым усилием, опираясь на несгибаемое намерение.

Опять же, в большинстве духовных практик подчёркивается этот момент; наличие «алмазной твёрдости» намерения считается крайне важным для изменения своей личности.